Чтение онлайн

– Такого человека не существовало. Я беру на себя ответственность, считайте, что это допрос. Если бы не обстоятельства вашего ареста и не приговор, который за ним последовал, я бы вам не поверил.

Илья Ефимович устроился поудобнее и принялся рассказывать то, о чем молчал долгие годы. Его умение гравера, проявившееся в юности, открывало перед ним единственный реальный шанс разбогатеть быстро и надежно – подделывать деньги. Зачем что-то изготовлять и продавать потом за деньги, когда можно сразу «нарисовать» конечный продукт? Но Илья Ефимович был человеком осторожным, о такой возможности старался не думать, работал мастером в Доме быта, гравировал дарственные надписи на табличках, подрабатывал изготовлением сувениров с видами городов, украшал надмогильные памятники. Зарабатывал не так уж и мало, но не все в Стране Советов продавалось за деньги и не все можно было достать, даже имея неплохие связи. Заболел отец Ильи Ефимовича, и, как оказалось, лекарство для него продавалось только за границей. Пришлось нарушить закон, отправиться к валютной «Ивушке», чтобы купить доллары у валютчика. Заветную пятидесятку Герчик всучил знакомому музыканту, уезжавшему на гастроли. И через месяц получил от него ставшую бесполезной после смерти родителя упаковку с лекарством и зеленую десятку сдачи. Каждый утоляет горе по-своему. Илья Ефимович топил его в работе. По вечерам сидел и повторял рисунок с американской десятки, недоумевая, почему «штатники» делают такие незамысловатые деньги – советские червонцы были выполнены по более сложной технологии.

Чисто профессиональный интерес заставил Герчика проверить свое умение, он пришел под «Ивушку» и сдал валютчику обе десятки – настоящую и поддельную. Фокус прошел на ура. Обмен состоялся. И тут произошло то же, что случается с потенциальным алкоголиком, впервые попробовавшим спиртное. Герчика «затянуло». Сперва он уговаривал себя, что делает подделку для себя, но потом вновь понес ее валютчику. Так продолжалось два года, пока наконец валютчика не взяли «соответствующие» органы. Погорел он не на фальшивке, а на валюте, но сдал всех, от кого получал баксы.

Герчик, никогда прежде не имевший опыта общения с КГБ, раскололся на первом же допросе. Ему казалось, что подделка дензнаков страны потенциального противника – преступление менее тяжкое, чем сотрудничество с американцами, которое ему собирались «пришить». Надо же было как-то объяснить появление у Герчика долларов! Следователь ему не поверил, даже когда Илья Ефимович сам стал указывать на собственные мелкие огрехи. Спасло Илью Ефимовича то, что генералы – народ с выдумкой. Начальник управления разрешил следственный эксперимент и распорядился предоставить Герчику все необходимое из его прежних запасов. Илью Ефимовича поместили в просторную камеру, где он за месяц с небольшим изготовил фальшивые доллары. Старался изо всех сил.

А потом произошло что-то, непонятное для Ильи Ефимовича. Следователь исчез с горизонта, в камеру пришел улыбчивый мужчина, представившийся майором Петровым и пожелавший, чтобы его называли Иваном Федоровичем. Все так же добродушно улыбаясь, майор в штатском осведомился, знает ли Герчик, что за фальшивомонетничество предусмотрена высшая мера наказания? С уверенностью пообещал, что валютчика, который сдал Илью Ефимовича, после приговора суда расстреляют. А затем сделал странное, на взгляд Герчика, предложение – изготовить клише сотенной купюры, пригодное для печатания большого количества купюр. В случае успеха Иван Федорович обещал мягкий приговор – двадцать лет «строгача» с конфискацией. И, естественно, получил согласие.

Герчик не знал, куда его доставили, вместе с ним работали специалисты-печатники. Изготовил он два вида клише – пятидесяток и сотенных купюр. Причем по указанию заказчика ввел два отклонения от образца, которые можно было выявить только на специальном оборудовании. В конце работы его ждала подписка о неразглашении и устное обещание, что судить его будут по статье за валютные махинации.
– …вот в общем-то и все, – закончил исповедь Илья Ефимович Герчик, – обещание майор сдержал. До конца срока я не досидел. Валютчиков стали освобождать еще во время перестройки… – Он замолчал, пытливо глядя на капитана Прошкина, а затем с недоверием, как человек, знающий наперед, что его обманут, спросил: – Так это вы меня испытывали?

– В каком смысле?

– Это же вы, зная, в какой обменный пункт я хожу, поручили девушке подсунуть мне одно из моих творений. Проверяли, приду я с соткой к вам или нет?

– Спасибо, что пришли, – бесстрастно ответил молодой комитетчик, – и учтите, что ваша подписка срока давности не имеет. – Он подписал пропуск, придвинул его к граверу: – На всякий случай в ближайший месяц никуда не уезжайте из города.

Герчик поднялся, выразительно посмотрел на свою сотку, вздохнул. Но капитан не стал предлагать ему равноценной замены.

– Понятно, – грустно произнес Герчик, – за все в жизни приходится платить, особенно дорого обходится само право жить. Я узнавал, валютчика-таки расстреляли. Передавайте от меня привет майору Петрову.

– И не спорь со мной, – Клим властно высвободил локоть из-под руки Лады и ступил к бордюру, – ты идешь со стороны домов, я – со стороны улицы.

– Почему? – Сельникова упрямо не хотела делать больше ни шагу.

– Так мне легче охранять тебя. Неприятности обычно начинаются со стороны улицы. Подъезжает машина, сбавляет ход и…

– Я не привыкла видеть мир таким, каким видишь его ты. Так бы раньше и сказал, – устало произнесла женщина и сделала шаг.

Узкая юбка не давала ей широко шагать, и Лада буквально семенила рядом с Бондаревым. Они прошли несколько кварталов. Сельникова скользила взглядом по вывескам кафе и ресторанов, Клим не упускал из внимания ни одного прохожего.

– Ты только и делаешь, что подозреваешь людей.

– Согласен, но еще я хочу есть. Если ты не забыла, то именно ради этого мы выбрались из дома.

– О! Ты начинаешь злиться, это радует. Нормальная человеческая эмоция голодного мужчины. Я бы могла приготовить поесть и у тебя дома, но готовить в гостях – дурной тон. Ты можешь черт знает что обо мне подумать.

– Например?

– Будто я собираюсь надолго у тебя задержаться.

– Это угроза?

– Но тебе приятно чувствовать себя в одной компании со мной.

– Если я поем, может, и найду силы подумать об этом. Пока же я не могу понять, чем тебя не устраивает этот ресторан. – Бондарев замедлил шаг и прочитал вслух: – Пицца «Экзотическая». – Эти слова были выведены мелом на черной доске.

– Пиццу не люблю, – капризно произнесла Лада, ей доставляло удовольствие немного помучить Бондарева, на какое-то время ощутить свою власть над ним.

– Выбирай, я тебя не тороплю.

– Я же чувствую, как ты начинаешь сопеть, лишь только до нас долетает запах еды.

Сельниковой вообще-то было все равно, где обедать, в еде она была непривередлива, поэтому, вдоволь насладившись своей иллюзорной властью, остановилась под вывеской рыбного кафе, вспомнив о пристрастии Бондарева к рыбалке.

– Кажется, я нашла то, что нужно.

– Мне или тебе?

– Нам обоим.

– Я рад, что ты выбрала закрытый зал, а не отгороженный участок улицы.

– Конечно, безопасность на первом месте.

Сельникова недолго выбирала место в небольшом уютном зальчике, который немного напоминал гостиную в доме Бондарева: чучела и муляжи рыб, штурвал от корабля, скрещенные весла, выполненные на мешковине карты российских рек и морей.

Официант в странном наряде – пиджаке, надетом поверх тельняшки, положил перед гостями меню.