Чтение онлайн

Но сейчас Конан был бы рад даже его компании. По крайней мере, сумеречный дух мог бы избавить его от псов и сотворить черствую лепешку и прогорклое пойло, которое он именовал пивом... Солнце пекло неимоверно, и киммериец понимал, что вскоре ему придется выбирать меж скорой и медленной смертями: либо спуститься вниз, чтобы закончить жизнь в собачьих утробах, либо погибнуть от жажды на своей скале. Пожалуй, он предпочел бы первое; гибель в бою была почетней медленного угасания.

Где же, однако, Шеймис? Присев на корточки и потирая бок, Конан принялся размышлять на эту тему. Может быть, Неджес, столь неожиданно оказавшийся искусным колдуном, уничтожил дряхлого демона? Или пленил его, снова заточив в каком-нибудь гнусном сосуде? При этой мысли киммериец мрачно ухмыльнулся и сплюнул кровавую слюну. Впрочем, существовали и другие объяснения; несмотря на все клятвы Шеймиса насчет преданности молодому хозяину, дух все же мечтал получить свободу и отправиться на север, к своим скалам, дождям, покою и безмятежности. Смерть господина была бы ему выгодна... и, кто знает, не поспособствовал ли он ей?..

Конан покачал головой. Нет, не стоит обвинять демона в предательстве! Конечно, он жалкий неудачник, приносящий одни только беды, и его колдовское искусство способно вызвать лишь оторопь у собак да колики в животе у людей... Но он не предатель! Помнится, Шеймис почуял что-то неладное, когда они приближались к усадьбе колдуна... даже пытался предупредить... Вполне вероятно, что...

Сзади раздался резкий шипящий звук, словно из проколотого бурдюка выпустили воздух, и Конан стремительно обернулся. Над бурой поверхностью скалы дрожало и вихрилось небольшое облачко - точь-в-точь такое же, как вырвалось несколько дней назад из зеленого стеклянного сосуда. Миг - и оно отвердело, обрело знакомые очертания; киммериец увидел вытянутую крысиную мордочку с уныло обвисшими усами, лысый череп, кургузые крылья, тощие мосластые ноги с огромными ступнями. Вздрогнув от неожиданности, он сглотнул слюну и подался вперед.

– Хмм... м-да!
– Шеймис прочистил горло.
– Наконец-то я нашел тебя, хозяин!
– Он покосился вниз, на собак, и, оглядев пустынный горизонт, добавил: - И, кажется, в самом бедственном положении!

– Хуже не придумаешь, - согласился Конан, с удивлением замечая, что вся его злость, весь гнев испарились без следа.

Шеймис, склонив голову к плечу, рассматривал его.

– Думаю, тебе не помешает кружечка пива и что-нибудь съедобное, произнес он.

– Две кружечки, - уточнил Конан.
– И побольше!

Кислый напиток в жалкой глиняной чаше показался ему божественной амброзией. Утерев рот ладонью, он заметил, что губа уже не кровоточит; в боку тоже вроде бы стало меньше саднить.

– И где же ты был?
– поинтересовался он, с жадностью принимаясь за каравай, тут же сотворенный Шеймисом. Хлеб, разумеется, оказался черствым и твердым, как камень.

– Ох, хозяин, этот колдун, на которого мы напоролись, так меня напугал!
– покачивая лысой головой, демон принялся чесать нос: видно, эта процедура его успокаивала.
– Он злобный и сильный, и запросто мог меня развоплотить!

– Ну, ты-то сумел улизнуть, - заметил Конан, поглядев на скалившихся внизу собак.
– А вот я...

– Ничего, мы что-нибудь придумаем!
– Шеймис тоже покосился на псов. Словом, когда он принялся за тебя, я пришел в такой ужас, что, неведомо каким путем, вдруг очутился на севере, у моря, среди своих серых утесов... Ну, я уже говорил тебе об этом месте...

– Где тишина, покой и вечный дождь?

– Да. Наверно, в голове у меня что-то сдвинулось, я припомнил Заклятье Перемещения и произнес его, пожелав очутиться в самом безопасном месте... Ты уж прости меня, хозяин, что я сбежал...

Физиономия Шеймиса жалобно сморщилась, но киммериец лишь махнул рукой.

– Ладно, чего там... Если не можешь сражаться, надо бежать... Но почему ты вернулся только сейчас?

– Так я опять забыл это проклятое заклинание! Клянусь богами Ночи и Дня! Я сидел на камнях под дождем, уставившись на воду, и вокруг была благословенная тишина... только волны шелестели у скал... Но в сердце моем не было покоя, хозяин! Я думал, что же случилось с тобой, и пытался вспомнить нужные слова... Я думал, думал и думал, а потом - щелк! трах! и очутился здесь. Видать, что-то там, внутри, - он ткнул себя пальцем в висок, - опять сработало.

Конан, дожевывая хлеб, кивнул.

– Это хорошо. Пусть сработает еще разок и перенесет нас с этого поганого острова куда-нибудь подальше.

– Увы, - дух сумерек виновато опустил глаза, - я не могу снова вызвать нужное заклятье... Но ты не расстраивайся, господин мой, я же сказал, мы что-нибудь придумаем!

– Придумаем так придумаем, - кружка Конана вновь наполнилась, и он торопливо прильнул к ней, чувствуя, как силы возвращаются с каждым глотком.
– Для начала надо бы разделаться с поганью, что стережет меня внизу. Ты мог бы зачаровать их - так же, как псов Неджеса?

– Хмм...
– Демон окинул взглядом собачье войско.
– Уж больно их много, хозяин... желудки их пусты, голод и ярость туманят головы... Боюсь, мне не справиться со всеми разом.

– Голод и ярость...
– повторил киммериец, задумчиво взвешивая на ладони тяжелую, окатанную морем гальку.
– Знаешь, я недавно подшиб одного, и остальные тут же разорвали беднягу в клочья. По-моему, они ухитрились сожрать еще двоих, но точно поручиться не могу...
– Он подбросил камень. Вот если б они жрали друг друга без остановки, это было бы то, что надо!

Шеймис покивал головой.

– Можно попробовать, хозяин, можно попробовать. Ты не представляешь, насколько легче вселить в сердце зверя либо человека гнев, бешенство, жажду крови, чем покой и умиротворение. Стремление убивать вспыхивает словно искра, высеченная огнивом; потом остается только подбрасывать и подбрасывать в костер ярости поленья злобы...

– Ну, за искрой дело не станет, - произнес киммериец, поднимаясь. Он оглядел собачью стаю и тщательно прицелился.
– Сейчас я проломлю череп во-он той облезлой зверюге... А ты, Шеймис, не зевай! Пусть они жрут друг друга так, чтоб одни превратились в скелеты, а другие околели от сытости!

Камень свистнул в раскаленном воздухе, и снизу донеслось рычание. Затем оно перешло в хриплый яростный лай, в рев, от которого заложило уши: мастафы были огромными псами, и глотки их могли испускать чудовищные звуки.

Свора сцепилась. Кое-кто сразу добрался до горла ближайшего соплеменника и теперь бешено душил его, не обращая внимания на то, что задние ноги и бока рвут клыки соседей. Меж камней перекатывались клубки из пяти-шести грызущихся псов; их шкуры, черные, коричневые и серые, начали окрашиваться алым. Кровь выступала вначале точками, затем пятнами и, наконец, потекла потоком, заставив дерущихся совсем освирепеть. Мастафы пустили в ход когти, иногда поднимаясь на задних лапах, словно медведи; полетели клочья шерсти, на тощих ребрах вспухли кровавые рубцы. Жалобный вой придушенных стал переходить в смертельный хрип.

Несколько собак не участвовали в этом побоище. Вероятно, то были вожаки, самые крепкие и сильные псы, питавшие друг к другу давнюю неприязнь; сейчас они кружили парами на периферии всеобщей свалки, выгадывая момент для атаки. Конан видел, как большой черный мастаф метнулся вперед, вцепившись в загривок пестрому; тот опрокинулся на спину, терзая живот противника тупыми когтями. Пока черный расправлялся с пестрым, к нему подползал здоровенный пес с истерзанными ногами и откушенным ухом. Подобравшись ближе, он, будто примеряясь, несколько раз разинул огромную пасть, затем с неимоверным усилием приподнялся; миг - и его челюсти сомкнулись на позвоночнике черного. Тот жалобно, придушенно взвыл, не разжимая клыков, и вдруг словно переломился у самого таза, привстав на передних лапах. Одноухий тут же вцепился ему в живот.