Чтение онлайн

Я и на самом деле хотела заставить себя относиться к мужу по-прежнему, но у меня это не получалось…

«Он добрый, он положительный, он культурный, — говорила я себе. — Он просто растерялся в непривычной ситуации». А другой голос выплывал тут же из моего сознания и твердил наперекор: «Он — гнус. Из-за него все и случилось. Это ему ты должна быть „благодарна“ за свой позор и мучения».

Подмывало рассказать ему однажды все, что со мной там было. Но я не могла. Да, я отомстила бы ему. Он мог бы и не пережить этого, ведь он такой мягкий и чувствительный человек… Но я нанесла бы травму и себе. Женщина не должна никому рассказывать про себя такие вещи…

И бросить Васю я тоже сразу не могла. Просто из чувства привычки. И потом — как бы я объяснила ему? А если начала бы объяснять, наверняка не выдержала и рассказала бы в сердцах все…

Вероятно, я хорошо скрывала свои чувства. Потому что муж ничего особенного не замечал. Он был очень заботлив и участлив. Теперь он уделял мне гораздо больше внимания, чем прежде.

Часто он говорил, потирая нервно руки:

— Тебе столько пришлось пережить. Мне очень хочется вознаградить тебя за то, что ты перенесла, пока я искал деньги.

Это он не меня хотел наградить на самом деле. Это он хотел как-то загладить свою вину передо мной. Хоть он и не знал, сколько и чего мне на самом деле пришлось перенести, все же муж чувствовал подсознательно свою вину передо мной.

Всякий гнус в глубине души знает про себя, что он — гнус. Они все оттого такие нервные и говорливые.

Как-то я наткнулась на стихи Некрасова:

Вася не обагрял руки в крови. И даже не ликовал. Это все не про него сказано. Но он был хуже — он был «праздно болтающий».

«Болтающий» о порядочности, о гуманизме, о своей любви ко мне… Он болтал и сам не понимал, что это просто праздная болтовня. А я уже поняла это.

В частности, спустя примерно недели две после моего освобождения он объявил мне, что завтра мы идем в гости.

— К кому? — безучастно спросила я.

— К Шмелевым, — сказал он. — Он позвонил вчера и пригласил нас с тобой. У его жены будет день рождения.

Я не хотела идти, потому что вообще не хотела никуда ходить, ни с кем встречаться. Но повода отказаться у меня не было.

— Тебе это будет полезно, — говорил, опять потирая руки Вася. — Ты развлечешься, это полезно для нервной системы. Чем все время дома сидеть. Надо же бывать в обществе.

Я хотела возразить ему, что заурядный Шмелев и его престарелая жена — это никакое не «общество», но промолчала. Ибо, как говорили в старину, за неимением гербовой бумаги, пишут на простой.

И кто же из нас виноват в том, что понятие «общество» распалось вместе с распадом советской державы?

Кроме нас там, у Шмелевых, была еще одна пара. Сейчас даже не помню, кто. Сидели, выпивали, закусывали. Пожалуй, только за это и можно было любить бывать в гостях у Шмелевых. Закуски были отменные. Только из валютных магазинов. Как и напитки, впрочем…

Было очень скучно. Скучно было поздравлять Лиду с ее «сорокалетием», скучно слушать однообразные разговоры «о том и о сем»…

В самом конце вечера Шмелев вдруг поставил музыку. До этого мы сидели и разговаривали в тишине.

— Нужно потанцевать, — сказал он. — Что это за праздник, когда нету танцев?

— Правильно, — поддержала его Лида. — Так пища лучше усваивается.

Хотя Шмелев сам предложит танцевать на дне рождения его жены, сам он ее не пригласил. Он встал и протянул мне руку. Моему Васе ничего не оставалось делать, как пригласить Лиду. Потому что третья пара были пожилые казахи и, вероятно, вообще не понимали, что такое танцы…

Мы отошли в сторону, за которым сидели и стали танцевать, Шмелев положил мне руку на плечо, а другую — на талию. Я заметила, что он почти такого же роста, как я — он невысок.

Я смущалась еще и тем, что он прихрамывает и думала, что это будет мешать в танце, но он как-то ловко приподнимался на носок и в нужный момент шел в танце ровно.

Я танцевала и оставалась совершенно спокойной и даже равнодушной. Шмелев вообще меня никогда не интересовал, а в тот вечер он был с самого начала молчалив.

Вдруг он слегка наклонился ко мне и сказал:

— Лариса, я надеюсь, что твоя попка уже зажила.

Сначала я подумала, что ослышалась и он сказал что-то другое. Мне даже подумалось на мгновение, что у меня галлюцинации…

— Что вы сказали? — переспросила я, стараясь не показать виду, что я услышала нечто несообразное.

Я все надеялась, что просто ослышалась.

— Я спросил у тебя, зажила ли твоя прелестная попка, — спокойно произнес мне на ухо Шмелев. — Я ведь тогда порвал ее довольно сильно. И во второй раз — тоже.

Буря пронеслась в моей голове. Там как будто разорвалась бомба, и перед глазами поплыли круги. Стало темно и я пошатнулась. Шмелев нежно, за талию поддержал меня.

— Ну вот, — сказал он. — Я так и думал, что ты удивишься. Как все женщины неоригинальны… Не удивляйся девочка. Странно, что ты сама не догадалась. Я вообще думал, что ты узнаешь меня по голосу. Но тебе даже не пришло в голову сопоставить меня и того прекрасного мужчину, которого ты полюбила и которого поклялась помнить всегда.

В голосе Шмелева даже прозвучала обида. Я машинально продолжала танцевать, но тело мое обмякла и Шмелеву приходилось двигать мною, как куклой. Я как будто повисла на руках Шмелева.

— Ты часто вспоминаешь меня? — спросил он. При этом мужчина вдруг оторвал руку от моего плеча и положил ее мне на затылок. Он пригнул мою голосу к себе так, что я положила ее ему на плечо сверху. Точно так же я сидела рядом с ним в том доме, в той комнате, тогда, давно, далеко…

— Ожог на ягодице остался? — поинтересовался Шмелев тихим ласковым голосом.

— Да, — прошептала я.

— Что ты объяснила про него мужу?

— Ничего, — ответила я. — Я не сплю с ним, и он не видит меня обнаженной.

Шмелев чуть улыбнулся, хотя я не видела его улыбки. Я только почувствовала ее. Ему были приятны мои слова. Не знаю даже, почему я с такой откровенностью ответила Шмелеву…

— Вот как, — сказал он. — Я тебя понимаю. Наверное, это твоя инициатива — не спать с ним?

Я кивнула.

— Да, — продолжил Шмелев. — Это все из-за него случилось. Я имею в виду все. В том числе и наше с тобой более близкое знакомство.