Чтение онлайн

— Харапай, чего ты не отдыхаешь? — спросил Пиапон.

— Со стойбищем знакомился, — улыбнулся Василий Ерофеевич.

— Заходи ко мне, мясом угощу.

— От свежего мяса не откажусь.

— Люди свежего мяса не видели всю зиму — вот и раздаю, — говорил Пиапон, когда они зашли в теплую землянку.

— А много у самого-то мяса?

— Хватит. Ружье есть — добуду. Детей, женщин надо спасать.

Пиапон взобрался на нары, пригласил Храпая сесть рядом.

— Ты, наверно, любишь нанай? — спросил он.

— Мужчинам нехорошо о любви говорить.

— Э-э, а к нам приезжал один начальник с попом, он все повторял «я люблю вас, я вас люблю». Хороший человек, из Тамбовки. В погонах был, с шашкой.

— Полицейский, урядник? С усиками, небольшого роста?

— Да, ниже меня.

— Это урядник Шилов. Плохой человек, обманщик.

— Как так, Харапай, начальник он, как может быть обманщиком?

— Он у вас что-нибудь просил?

— Нет, не просил, но мы ему соболя подарили.

«Эх, люди, до чего же у вас мягкая душа! — подумал Василий Ерофеевич. — Вас любой дурак вокруг пальца обведет».

— Он человек обходительный, разговорчивый, за нанай горой стоит. Любого стеснительного человека заставит разговориться. Ты тоже умеешь так. Скажи, ты нанай лечишь?

— Я всех лечу.

— А я бы не стал у тебя лечиться, пока не познакомился бы.

— Ко мне идут только знакомые, другие боятся, — сознался Василий Ерофеевич и вспомнил первого пациента-нанай. После неудачных посещений стойбищ Храпай оставил в покое рыбаков. Наступила зима, охотники-тамбовцы промышляли белок вблизи деревни. Однажды вернулся сосед Храпая и сообщил, что встретил в тайге гольда, порванного медведем, и что этому гольду по закону тайги не разрешается возвращаться домой, пока не заживут раны. На следующий день Василий Ерофеевич пришел к раненому охотнику, и после долгих уговоров тот разрешил ему сделать несложную операцию. Рана охотника удивила доктора: тело, руки, ноги были без царапин, только рот был разодран да на щеках остались следы когтей. Василий Ерофеевич снял всю пихтовую смолу, которой была облеплена рана.

«Лояльный медведь», — удивился он, зашивая рану.

В шалаше вместе с раненым жили еще двое охотников. На расспросы доктора один из них сердито ответил: «Поменьше надо языком болтать!» Другой со смехом рассказывал: «Сам он дурак. Вернулся вечером и говорит: нашел берлогу. Пригласил нас. А сам сел перед очагом и начал болтать: на один суп медвежьего мяса отнесет теще, два ребра — дяде, жирный кусок — брату. Так он делил мясо медведя, который лежал в берлоге и слушал его болтовню. Когда пришли к берлоге, он забыл, где она находилась. Мы сели покурить, а он отошел от нас на двадцать шагов, и тут медведь выскочил из берлоги, разорвал ему рот. Хорошо, язык не вырвал… теперь с зашитым ртом будешь ходить… Ха-ха-ха. Первого человека вижу с зашитым ртом!» Охотник повалился на постель и долго еще смеялся. Он рассмешил и Храпая, когда, подавая раненому в рот кусок белой застывшей смолы, говорил: «На, попробуй медвежье сало!» Рана охотника зажила за неделю, Василий Ерофеевич еще раз возвращался в тайгу, чтобы снять швы.

С этого случая и пошел по стойбищам слух об удивительном русском докторе, который излечивает все болезни, а раны зашивает, как женщины зашивают прорехи в халате.

— В первый раз ты мне показался пустой человек, — продолжал Пиапон. — Теперь вижу — другой. За нас болеешь — это заметно. Никого из русских начальников я не встречал, который бы так за нас болел, желал бы нам добра, счастья, только наши друзья из Малмыжа нам помогают. Это понятно — они простые люди, как и мы.

«Умница ты, Пиапон», — подумал Василий Ерофеевич.

После ужина Пиапон оставлял доктора ночевать у себя, но Василий Ерофеевич ушел в большой дом, чтобы не стеснять семью гостеприимного хозяина землянки.

На следующее утро Пиапон рано ушел на кладбище копать могилу. Он снял верхний, оттаявший под костром слой земли и начал долбить ломом мерзлоту, когда пришла заплаканная женщина.

— Отец Миры, сын при смерти лежит… Вчера приходил русский, чем-то поил, сыну стало легче, а утром опять стал умирать… В нашем доме все этим доктором пахло, я побежала к нему… он прибежал и большой иглой уколол умирающего сына…

Пиапон вытер пот с лица и молча ждал, что дальше расскажет женщина.

— Сыну легче стало… уснул.

— Зачем тогда пришла сюда? Иди к сыну да не бойся русского, чуть что — зови его.

Женщина ушла. «Вот так Харапай, — восхитился Пиапон. — Из рук смерти людей вырывает. Неужели спасет мальчика?»

К полудню на кладбище вдруг явился сам Василий Ерофеевич.

— Зачем вы утаили, что могилы копаете? — спросил он. — Я случайно узнал, что в стойбище умерло столько детей и что вы тоже потеряли дочь.

— Это мое горе, зачем рассказывать.

Василий Ерофеевич сел на обрубок дерева у костра и, задумавшись, начал палочкой ворошить оранжевые угли.

— Вот вы вчера говорили, что я болею за вас, за ваш парод… но одним душевным страданием ничего не сделаешь. Один я, совсем один на всю волость, как я могу помочь больным, которые лежат от меня за несколько сот верст? Сердце разрывается, когда я думаю о том, что кто-то умирает в Нярги, или в Болони, или в Хулусэне. А помочь не могу… Был бы в Нярги, когда болела твоя дочь, может, спас бы ее…

Пиапон тоже присел к костру и закурил.

— Ты, Харапай, хороший человек, — сказал он. — Ты со всеми нами горюешь — вижу это. Сердце твое болит за нас. Спасай всех больных детей, отцы и матери тебе будут молиться.

— Не надо молиться, я постараюсь спасти людей, их надо свежим мясом, рыбой кормить.

Василий Ерофеевич помог Пиапону выкопать могилу, присутствовал на похоронах и, вернувшись домой, долго сидел, склонившись над тетрадью в черном переплете.

К вечеру в Нярги прикатил на своих лошадях Митрофан.

— Чего ты не появляешься? — набросился он на Пиапона. — Снасть приготовил, можно сразу выставлять. Почему так долго не приезжал?

— Могилы рыл, Митропан, дети умирают от желудочных болезней.

— Много умерло? — снизив голос, спросил Митрофан.

— Много, друг.

Митрофан замолчал, он не знал, как продолжать разговор.

— Свежей рыбы нет. Как твои дети, здоровы?

— Здоровы.

— Вам легче, вы, кроме рыбы и мяса, огородные корни и травы едите.

— Тебе бы почему не есть? Картошка же тебе понравилась.

— Не обо мне разговор, дети болеют. Станут ли они есть?

— Картошку станут есть, она вкусная.

— Где ее теперь достанешь?

— Я привезу тебе мешок, понемногу будешь есть — до весны дотянешь.

— Почему только мне? Во всем стойбище дети болеют.

— Где всем достать картошку?

— Зачем нам твоя картошка? Рыбу нам надо. Снасть я выставлю, на ангалках буду рыбачить, только все это пустое дело — может рыба попасть, может не попасть, как уж повезет. Были бы мужчины, можно было б неводом порыбачить, им уж верно поймаешь.