Чтение онлайн

Дина уперлась локтями в перила террасы, положив подбородок на тыльную сторону ладони. Она непроизвольно вздохнула, наблюдая, как грузовое судно медленно входило в залив.

— Мама, тебе не холодно здесь?

Слова обдали ее холодом подобно каменной плитке террасы. Пилар заговорила с ней тоном, каким говорят с чудаковатым человеком, вышедшим на балкон босиком и в халате. Дина бросила еще один взгляд на судно и медленно повернулась к ней с улыбкой.

— Не так, чтобы очень. Мне здесь нравится. К тому же я не могла найти свои шлепанцы.

Она произнесла эти слова с той же улыбкой, прямо взглянув в ослепительно голубые глаза дочери. В ее дочери было все, чего не было у Дины. Ее волосы отливали золотом, глаза сверкали голубизной, а кожа полыхала румянцем молодости. Она была почти на голову выше матери и во всем походила на Марка Эдуарда. Но у нее еще не было отцовского ощущения власти — это придет позднее. И если уроки, полученные ею от бабушки и теток, пошли ей впрок, она научится скрывать свои чувства столь же ревностно, как и они. Марк Эдуард в отличие от них не был столь искусен; в этом не было необходимости, ведь он был мужчина. Зато женщины семейства Дьюрас были большие мастерицы по части этого тонкого искусства. Дина мало что могла здесь изменить теперь, она могла лишь по возможности удерживать Пилар подальше от них, но это было бы бесполезным занятием.

Пилар, Марк, сама его мать — все сговорились держать Пилар подольше в Европе. В старании Пилар походить на бабушку не было особой мимикрии. Это было у нее в крови. Дине ничего не оставалось, как примириться с этим. Хотя она никогда не переставала удивляться, сколь болезненно отражалось на ней разочарование по поводу поведения дочери. В каждой, даже самой незначительной, ситуации ее это не переставало волновать. Она постоянно ощущала утрату Пилар. Постоянно.

Она вновь улыбнулась и посмотрела на ноги дочери. Исчезнувшие шлепанцы были на ней.

— Я вижу, ты их нашла.

Хотя это было сказано дразнящим тоном, в глазах Дины читалась неизбывная боль. Трагедия, которую она постоянно прятала за шутками.

— Разве в этом есть что-либо забавное, мама? — На лице Пилар, несмотря на всего лишь семь тридцать утра, была написана готовность к решительным действиям. — Я не могу найти ни один из моих любимых свитеров, а мою черную юбку все еще не вернула твоя портниха. — Это обвинение было самым важным. Пилар откинула назад белокурую гриву длинных прямых волос и гневно посмотрела на мать.

Дину всегда удивляла ярость Пилар. Бунт тинэйджеров? Или всего лишь нежелание делить с ней Марка? С этим Дина ничего не могла поделать. Во всяком случае, в данный момент. Возможно, когда-нибудь позже, возможно, через пять лет она сможет вернуть дочь и стать ее другом. Ради этого она жила. Эта надежда не умирала в ней никогда.

— Юбку прислали вчера. Она в шкафу в гостиной. Свитера уже в твоем чемодане. Маргарет упаковала их для тебя вчера. Разве это не решает все твои проблемы? — Слова были сказаны Диной очень мягко. Пилар всегда будет оставаться ребенком ее мечты, независимо ни от чего; независимо от того, каким бы испытаниям не подвергали эту мечту.

— Мама! Ты не слушаешь меня! — В какой-то момент Дина действительно ушла в свои мысли, и глаза Пилар вспыхнули. — Я спрашиваю, что ты сделала с моим паспортом?

Зеленые глаза Дины встретились с голубыми глазами Пилар и не отрывались от них какое-то время. Потом она лишь сказала:

— Твой паспорт у меня. Я отдам тебе его в аэропорту.

— Я могу сама прекрасно позаботиться о себе.

— Я уверена в этом. — Дина вернулась медленно в студию, избегая взгляда дочери. — Ты собираешься завтракать?

— Позже. Мне нужно вымыть голову.

— Я попрошу Маргарет принести тебе еду.

— Прекрасно. — С этими словами Пилар исчезла, яркая стрела юности, которая вновь пронзила сердце Дины. Ее было так легко ранить. Сказанных слов было немного, но их пустота ужалила ее. Наверняка можно было бы сказать больше. Неужели дети существуют для того, чтобы все заканчивалось именно так? Она иногда задумывалась, вели бы себя так же и ее сыновья? Может быть, это было свойственно только Пилар? Возможно, соревнование двух стран, двух миров было слишком непосильным для нее.

Вздохнув, она присела на стул, и тут еле слышно раздался звонок. Звонили по внутреннему телефону. Она подумала, что Маргарет интересовалась, принести ли ей кофе в студию. Дина часто завтракала здесь, когда Марк был в отъезде. Когда же он был дома, завтрак с ним напоминал ритуал; это была единственная трапеза, на которой они присутствовали вместе, и случалось это не столь часто.

— Да? — Голос ее звучал очень спокойно, что придавало словам особую мягкость.

— Мама, я должна позвонить в Париж. Я спущусь вниз через пятнадцать минут. И пожалуйста, скажи Маргарет, что я хочу яичницу, хорошо бы она не сожгла ее. А газеты у тебя?

— Нет, Маргарет, должно быть, оставила их для тебя на столе.

— Bon. A tout de suite [1] .

Она не сказала мне ни «доброе утро», ни «как ты себя чувствуешь?», «как ты спала?», «я люблю тебя». Вспомнила только о газетах, своей черной юбке, паспорте. Глаза Дины наполнились слезами. Она вытерла их тыльной стороной ладони.

Они вели себя так непреднамеренно. Просто они были такими по природе. Но почему их не волновало, где была еечерная юбка, еедомашние шлепанцы, как шла работа над еепоследней картиной. Закрывая за собой дверь в студию, она жалостливо обернулась назад. Ее день начался.

Маргарет услышала, как Дина шелестит газетами в столовой, и с обычной улыбкой приоткрыла дверь из кухни.

— Доброе утро, миссис Дьюрас.

— Доброе утро, Маргарет.

Как всегда, все делалось в доме четко и в тактичной манере. Приказы отдавались с дружелюбной улыбкой; газеты раскладывались по степени важности; кофе подавалось сразу на стол в изящном кофейнике из Лиможа, приобретенном матерью Марка; занавеси были раздвинуты; и каждый был занят своим делом, исполняя привычную роль.

Новый день начался. Просматривая газету и пробуя кофе из голубой чашки в цветочек, Дина отогревала ноги после холода кафельной плитки террасы размеренными движениями по ковру, выбросив из головы все, о чем думала ранее. Поутру она выглядела такой молодой с распущенными темными волосами, широко открытыми глазами, с белоснежной кожей, чистой, как у Пилар, а руки ее были такими же, как и двадцать лет назад — изящными, без единой морщинки. Ей нельзя было дать тридцать семь лет, она выглядела моложе тридцати. Молодость пронизывала все ее движения: и то, как в разговоре она поднимала вверх лицо, и как вспыхивали ее глаза, и как сияла радужная улыбка на губах. Ее возраст возвращался к ней ближе к концу дня, когда движения становились законченно размеренными, приобретая королевскую осанку в дополнение к тщательно уложенным волосам. Только по утрам она была свободна от обременительной печати возраста — она была сама собой.