Чтение онлайн

"Мы" - на этот раз, группа женщин из Бутырской тюрьмы, в том числе москвичка Ирина, с которой я очень подружилась на этапе и в первые месяцы в лагере, пока нас не разлучил очередной этап. Она, побывав потом, уже без меня, на нескольких лагпунктах нашей трассы, была отправлена в Мордовию, где встретилась с моей матерью, которую привезли туда с Воркуты, а также с моими одноделками, Тамарой и Сусанной.

Лагерная дружба: чтобы описать этот феномен, требуется перо, посильнее моего. Самое главное в лагерной жизни - с кем ты дружишь и какую работу тебя заставляют делать. Связь с домом оборвалась, и только постепенно связываются нити, чтобы, может быть, порваться снова. Будущего нет, прошлое не имеет значения. Не будет у тебя семьи, не будет детей. Будет только эта каторга до конца дней. Кто может всерьез думать о конце срока, если у тебя 25 лет, да еще зачем-то 5 лет ссылки и 5 лет поражения в правах? Можно было фантазировать: вот умрет Сталин и, может быть, действительно, станет легче? Некоторые надеялись на другое (позднее): вот станет в Америке президентом Эйзенхауэр, будет война, и все тогда провалится к чертям, пускай и с нами вместе. Но мне это было неинтересно. Только люди были интересны.

Лагерная дружба, ее радости и горести заменили нам все радости и горести на свете. И что же удивительного, что, заметив все привязанности, заслонив все помыслы, она искажалась, омрачалась, переходила все естественные границы и оборачивалась порой болезненной зависимостью, превращалась из блага в зло. И где граница добра и зла в этом мире, где царит зло?

Мой жгучий интерес к тому, кто за что сидит, заметила одна старая лагерница, бывшая переводчица Микояна, прославившаяся тем, что носила чулок на голове для тепла. Вера Николаевна "мит штрумпф", как ее называли немки, уверяла меня, что этот интерес скоро пройдет и будет меня больше всего занимать, когда, например, дадут сахар. Но мне, как оказалось, предстояло отсидеть совсем не большой срок - пять лет и три месяца, и я до этого не дошла. И особенно в первое время все расспрашивала.

Ира на воле была машинисткой и, как многие, сидела "за иностранцев". И она любила их общество, и муж ее - тоже. Муж им что-то "наклеветал", и его расстреляли, а Ире дали 25 лет. Доносила на мужа мать Иры, желая спасти дочь от его дурного влияния. Помню песни Вертинского, которые пела Ирочка в Куйбышеве на пересылке, оплакивая свою молодую жизнь и жалея меня и всех. Рассказывала она о красивой жизни, и мне было и смешно, и любопытно. Помню также, что о евреях и она была неважного мнения, несмотря то, что ее жених еврей был хорошим человеком. Вспоминаю, как немного позже, на 49-й колонне, мы рыли канаву, пошел дождь и лил много часов. Работать было невозможно, спрятаться некуда, а нас все не снимали. Ирочка стояла в линялом платье второго срока, в белой косынке, опершись на измазанную глиной лопату, и плакала, что все так ужасно.

Как и многие, она вернулась в 56-м году в Москву. Теперешний ее муж сидел 18 лет, все помнит и всего боится. И он еврей.

От Москвы до какой-то из пересылок, откуда часть заключенных отправили в Караганду, с нами ехала Ева, которая сидела с Ирой целый год вдвоем в одной камере в Лефортове. Это была крайне странная девица, случайно замешанная в деле, подобном нашему, только в Ленинграде. У них тоже было три смертных приговора. Помню фамилию одного из расстрелянных: Берлин. Ева перестукивалась, сидя в камере, со своим соседом, а потом донесла, что он выказывает антисоветские взгляды. Говорят, что в лагере она продолжала стучать на почве патриотизма. Когда мы в набитом, как полагается, арестантском вагоне ехали от Куйбышева до Челябинска, ночью с нами тремя разговорился конвоир. Он стоял по другую сторону решетки и тихо говорил нам, как ужасно служить так, как он, ведь он не верит, что мы все - враги. Мы молчали, и, зная, на что способна Ева, мы с Ирой очень боялись за него, но остановить его исповедь было невозможно, и он все говорил и говорил, пока не ушел куда-то, а мы уснули. В этом же вагоне была такая сцена. Как всегда в этапе, нас кормили селедкой, воды давали два раза в день, и на оправку водили два раза, утром и вечером. С нами ехала старая женщина - адвокат Ревека Исааковна Гойхбарг. (Ей дали всего 5 лет. Чтобы она призналась в антисоветской агитации, ее посадили в карцер. Она призналась, но потом ей как-то удалось отказаться от показаний. Отпустить было нельзя, и вот дали такой необыкновенный срок. Надеюсь, она благополучно прожила еще год с небольшим и попала под амнистию, когда в 1953 году освободили тех немногих из политических, у кого было не более 5 лет.) Р. И. не могла выдержать такого режима и просила вывести ее. Естественно, ее не выпускали, хотя, надо сказать, что с нами, женщинами, обращались мягче, чем с мужчинами, их просьбы вывести в уборную раздавались целыми днями. Хорошее изобретение эти вагоны! Только непонятно, почему люди терпят, почему не выразят протеста единственным доступным образом? Это сразу прекратило бы издевательства. Мне рассказывала мать об одной актрисе, которая согласилась стучать, потому что следователь не выпускал ее из кабинета в уборную. В нашем случае голос протеста подала я, меня решили наказать и, за неимением карцера в вагоне, заперли в этой самой недостижимой для всех уборной. Я очень веселилась, но старуху так и не вывели до срока.

Первая пересылка - Куйбышев. Первая встреча с лагерниками. Впервые мы увидели номера на спинах и ужаснулись. Человек с номером! У женщин - на спине и на подоле, у мужчин - еще и на шапке. Эта мера, рассчитанная на психологический эффект, вскоре перестает действовать, только много возни с этими номерами - надо, чтобы они были четко написаны, аккуратно пришиты. В некоторых местах, например, в Караганде, номер надо было не пришивать сверху, а, вырезав в телогрейке прямоугольник, вшить его с изнанки. Если тебя увидят без номера, обеспечен карцер, а когда их в 1954 году отменили, то стали наказывать тех, кто не успел или не захотел их вовремя отпороть.

Любознательному з/к наличие номеров дает возможность заняться статистикой. В мае 1952 года в Тайшете я получила свой номер АН-553. Итак, А-1, А-2, А-3 и т. д. до тысячи, потом АБ1, АБ-2 и т. д. до тысячи. Следовательно, к этому времени на трассе было 13.533 заключенных, кроме тех, которые находились не в спецлагере, а в ИТЛ - Исправительно-трудовых лагерях, вместе с уголовниками, и так же, как эти "друзья народа", не носили номеров. ИТЛ у всех значился в приговоре, но сидели там только "малосрочники", т. е. те, у кого срок был не больше 10 лет и только 10-й пункт - агитация. Кроме того, встречались и другие комбинации букв и цифр эти заключенные приехали из других лагерей. Например, к нам приходили этапы с Колымы и из Караганды, а от нас отправляли в Кемеровскую область и в Мордовию.

В этапе мы встретили много уголовниц. Это были молодые девицы дикого вида - раскрашенные, лохматые, горластые. Они виртуозно ругались, иногда совершенно беззлобно, как будто просто не знали другого языка. Они пели, часто это у них получалось хорошо. Некоторые песни я знала от своей сокамерницы Таньки, кроме того, очень популярны были "Журавли" и другие эмигрантские песни. Когда они пели, их грубые физиономии смягчались. Нам было их жалко. Это были погибшие люди, еще более погибшие, чем мы. Некоторые сидели по тюрьмам с детства и ничего другого в жизни не видели. Жалкими были их воспоминания о кутежах в ресторанах и прочей "красивой", но короткой жизни в перерывах между отсидками. Нас они не могли терроризировать, они были в меньшинстве, и все-таки это были женщины. Кое-что они выклянчили, кое-что украли, но, в общем, особого зла не причинили. Их гнусный жаргон, особенно ужасный, когда они переговаривались с мужчинами, звенел в ушах, но и он был частью этой новой жизни, можно было потерпеть. В дальнейшем уголовницы были всегда у нас в спецлагере в меньшинстве. К нам попадали те из них, кто получал, кроме своей, еще и 58-ю статью, обычно 58-14 саботаж, за отказ от работы или побег.

Я не встретила среди них ни одной интересной личности. Не было у них и своей воровской солидарности, и хоть зверских, но каких-нибудь устоев. После смерти Сталина нас стали соединять с ними - поставили на одну доску, наконец. К нам хлынули целые орды этих особ. Почти у всех волосы были обесцвечены перекисью водорода - такая была у них мода. Тогда приходилось внимательно присматривать за вещами - они способны были украсть последние казенные трусы. Зато с удовольствием вспоминаю их пение под гитару. Татарка Люба Исакова, о которой рассказывали, что она зарубила топором надзирателя, учила меня играть на гитаре, но я не проявила способностей. Они варили "чифирь": откуда-то доставали чай (в лагере не продавали и не разрешали получать в посылках чай, но им удавалось добыть) и постоянно были под его наркотическим воздействием.

Как-то очень холодным зимним днем я шла по зоне и увидела одну из них. Ей было плохо, наверное, от "чифиря", почему-то она была без рукавиц и платка. Я одела ее и проводила до барака. Потом она пришла ко мне, чтобы вернуть вещи. За это меня ругали обитатели нашего барака, не желавшие, чтобы блатные к нам приходили. Через какое-то время пришлось мне работать вместе с ней в паре на кирпичном заводе. В конце дня она пожаловалась бригадиру, что я работала плохо. Наверное, она даже не помнила, как я за ней ухаживала.

Еще в этапе мы впервые встретились с "религиозницами". В продолжение всего срока эти женщины меня очень интересовали. Знакомство с ними, а через них - с Евангелием имело большое значение в моей жизни.

В теплушке, где-то между Куйбышевым и Челябинском ночью меня разбудило пение. Пели хором:

Христос воскресе из мертвых,

Смертию смерть поправ,

И сущим во гробе живот даровав.

Оказывается, была Пасха. Вагон качался, пение было нестройное, визгливое, на остановках конвой стучал колотушкой в стену, а они все пели. Не помню, были это украинки или так называемые "монашки" - особый элемент в лагере, где много было других, тоже осужденных за веру. "Монашки" были православными, но не посещали церквей. В лагере они вели себя чрезвычайно мужественно и последовательно. Они отказывались работать или абсолютно, или по праздникам; не ходили на проверку; не носили номеров; а были и такие, что и лагерную баню считали проявлением воли антихриста. Были они вегетарианками, поэтому часто не ели даже лагерной баланды. Лица их были бледными, почти прозрачными. За отказ от работы их всячески преследовали. Они часто сидели в БУРе. (Барак усиленного режима - разновидность карцера, но с режимом помягче; сажали туда на более длительные сроки, чем в карцер, на несколько недель). Рассказывали ужасные истории, как их насильно тащили на работу, сажали полуголыми на мошку, но сломить их было нельзя. Они постоянно молились и пели. Помню такую песню:

Я сидел за тюремной решеткой,

Вспоминая о том, как Христос

Крест тяжелый покорно и кротко

На Голгофу с смирением нес.

Нес Спаситель свой крест, лишь молился,

Не пеняя Отцу на врагов,

Был Он чудным примером страданья,

В Нем горела святая любовь

и т. д.

Помню и другие песни. Но общаться с ними было невозможно. Они были замкнуты и не обращали внимания на чужих.

В другом роде были баптисты и евангелисты. Из последних помню Олю милую женщину с добрым лицом, с которой мы много говорили на тайшетской пересылке. Нас двоих послали мыть полы в столовой. Оля была первая, но не единственная верующая, пытавшаяся привлечь меня к вере. Я часто вызывала у религиозных людей надежду, что меня можно обратить. Я-то знала, что это дело безнадежное, но им казалось иначе. Интерес мой к вере был очень велик. Я выросла в атеистической семье и, к тому же, как многие мои сверстники, была очень невежественной во всем, что касалось веры. В детстве я не ощущала никакой потребности в религиозном знании. Но может быть, эта потребность подспудно жила, как во всяком человеке. Я спорила с Олей, повторяя обычные банальности антирелигиозной пропаганды. Но то, что это - банальность, - я не сознавала и была вполне искренней. И, может быть, верующие люди понимали мою искренность и поэтому не сердились на меня.