Чтение онлайн

— Ты хочешь сказать, что выбираем не мы, а наши инстинкты?

— Инстинкты — тоже слишком сложно организованное поведение, надо опуститься ещё ниже.

— Да куда ниже?

— Ты что, — с подозрением спросил Лёва, — забыл, о чём мы говорили?

Я посмотрел на Иру, она могла бы мне помочь, сказать, напомнить то, чего я вспомнить не мог. Ира молчала, веки её подрагивали, она рассматривала что-то внутри себя.

Я неопределённо покачал головой: то ли да, забыл, то ли нет, помнил.

— На самом деле, — закончил Лёва свою мысль, которую я уже знал, но хотел услышать, — судьбы мира, стран, народов, людей, твоя судьба, моя, судьба… — он помедлил, прежде чем продолжить, — судьба Иры… всё зависит от простого выбора, который ты или кто-то другой производит, не думая, как ЭВМ, переключая контакты с единицы на ноль или наоборот.

— Эффект бабочки, — сказал я.

— Какой бабочки? — не понял Лёва. Он не знал о теории хаоса, не читал работ Лоренца, Мандельброта, Либчейбра, которые в этой эмуляции могли не появиться.

Не нужно было мне выбирать, что делать. Всё решено за меня. Я был конечным автоматом, гораздо более простым, чем руководившая моими поступками Точка Омега, но гораздо более сложным, чем система выбора, с помощью которой, используя меня, Точка Омега определяла судьбу Вселенной.

— Спасибо, — сказал я.

— Какой бабочки? — повторил Лёва, не услышав благодарности. Есть у человека такая способность: не слышать слова, которые он не может или не хочет понять.

— От того, что бабочка в Австралии взмахнёт крылом, может случиться ураган в Канзасе, — пояснил я. — Природа — очень тонко организованная система, и случается, что совершенно ничтожные события меняют судьбу мира.

— Бывает, — согласился Лёва. — Выстрел Гаврилы Принципа, например. Чепуховое событие, но стало поводом к мировой войне. Правда, только поводом, причины лежали гораздо глубже и были очень серьёзными.

Лёва, наверно, решил, что читает студентам лекцию о диалектической неизбежности исторических событий.

— Спасибо, — повторил я, и на этот раз Лёва услышал.

— За что? — удивился он.

— Так… — сказал я неопределённо. — Пожалуй, нам пора. Поздно уже. У тебя, наверно, с утра лекция.

— О чём ты? У меня не бывает лекций с утра, а завтра вообще воскресенье.

— Неважно, — пробормотал я и протянул руку, чтобы тронуть Иру за плечо. Что-то происходило сейчас между нами — между мной и Ирой, между Ирой и Лёвой, между Лёвой и мной. На уровне инстинктов или ещё глубже каждый из нас сейчас что-то выбирал… кого-то… почему-то…

Ира поправила причёску и молча пошла в прихожую, не глядя ни на меня, ни на Лёву. Я шёл следом, а Лёва за мной, и я спиной чувствовал, как он пытался понять, что произошло только что, почему ничего не значивший для него разговор был для меня так важен и почему так неожиданно закончился.

Я подал Ире куртку, и мы вышли в ночь, как два дня назад в другом мире. Как тогда, я обнял Иру за плечи, но она совсем не так, как тогда, выскользнула, остановилась под фонарём, повернулась ко мне, и я увидел её заплаканные глаза.

— Я не хочу здесь жить! — сказала она.

Я попытался её обнять, и она отстранилась.

— Мне, — сказала она, глядя в сторону, — плевать на все вселенные и эмуляции. Я всё равно не понимаю, что это такое. Но я не могу жить, когда помню…

Она замолчала и долго переминалась с ноги на ногу, прижав ладони к щекам. Я понимал, что не должен мешать. Но и ждать было невыносимо. По улице медленно проехала машина — японка-«даяцу», в полумраке цвет её казался зелёным, но на самом деле мог быть серым, синим и даже коричневым. Я видел эту машину прежде… конечно, видел… и водителя этого, мужчину средних лет в большой фуражке-аэродроме.

Где я мог… Нигде. Не было в Баку восемьдесят шестого года японских автомобилей, а эту модель «даяцу» стали выпускать… когда же…

Конечно, машина была другой. Скорее всего, «волга». В темноте все кошки серы. Я обернулся, чтобы разглядеть, ещё слышен был тихий рокот двигателя — в ночном безмолвии звуки висели, как единственные знаки реальности, — но машина скрылась за углом, повернув в сторону хлебозавода.

— Это было в прошлом году, — сказала Ира, и слова пунктиром пронзили ровный звук затихавшего мотора.

— Что? — не понял я. В ту же секунду понял, но слово было сказано.

Ира тоже смотрела вслед машине, а может, в ту точку пространства, куда только что смотрел я. Хотела увидеть то, что я видел? «Почему ты выбрала меня?» — спросил я её как-то, вскоре после свадьбы, в прошлой жизни. Мы лежали в постели, прижавшись друг к другу, настал момент истины, хотелось всё знать, даже то, что знать было невозможно. «Потому что мы с тобой смотрим в одном направлении», — ответила она, не задумавшись ни на секунду, и я поразился точности её ответа. Потом много лет — до самой моей смерти — мы смотрели в одном направлении, в одном направлении думали…

— Я должна тебе сказать…

Голос сухой, как пересыпающийся на пляже горячий песок.

Ира заговорила быстро, бессвязно, без выражения, будто робот, в программе которого записаны без толку и смысла слова, слова, слова…

— Год назад я ходила к Шихлинскому… да, который… и он сказал окончательно: детей не будет… не хотела тебе… ничего не могла… видеть, слышать… сказала потом… через неделю, кажется… когда всё… не успокоилось, а случилось… тогда поехала не домой, а к Лёве… не знаю почему… думала, наверно, он твой друг, пусть сначала ему, потом легче будет сказать тебе… а может, скажет он… глупо, да… не соображала… он был дома, я не звонила… удивился… я даже не помню, что сказала… сказала ли вообще… а может, когда он увидел меня одну, без тебя… мы всегда были вдвоём… или ты один… а тут… я не знаю, как… по-моему… не помню… мы вообще не разговаривали… а потом… нет, даже потом… я боялась сказать, он тоже… раз уж так получилось… долго бродила по улицам, думала, что одна… а оказалось, мы вдвоём с ним бродили, даже не видели друг друга… как-то так… проводил до дома… и я, ты помнишь, нет, не помнишь, конечно… я сказала, что болит голова, а ты весь вечер что-то писал…

Ира всхлипнула и тихо заплакала, будто ребёнок, сломавший любимую мамину вазу.

— А потом? — спросил я, подождав, пока она успокоится. — Вы больше не…

— Да, — сказала Ира, переместив меня в другой мир, где я ни за что не хотел бы оказаться и где никогда не был в прошлой жизни. Не могло такого быть. Я знал Иру. Свою. Ту. Не эту. Но ведь это — она. Моя. Та самая. Только память ещё…

— Несколько раз, — сказала она. — Как наваждение. Я не хотела, но почему-то приходила… он даже не звал меня… сама… не знаю, что это… с тобой ходила редко, ты помнишь… извини, не помнишь, конечно… ты чаще ходил к нему один… я днём, когда у него не было лекций… ты вечером…

Вот почему Лёва смотрел на меня таким отчаянным взглядом.

— Я не хочу здесь быть! — Ира прошептала эти слова, но они прозвучали так громко, будто она их выкрикнула во весь голос. Мне показалось, что от её крика звёзды вздрогнули, и какая-то из них упала, сверкнув над крышами. — Я не хочу себя такую! Возьми меня отсюда!

У меня зуб на зуб не попадал, а потом я начал дрожать всем телом, будто на улице стоял адский холод. Мне не хотелось жить — не здесь, а вообще. Я не хотел, чтобы существовал мир, где моя Ира… В сознании промелькнула и спряталась мысль, что сейчас, возможно, решается не только моя судьба, мысль была фразой из графоманского романа, к реальности она не могла иметь никакого отношения. В реальности была только Ира, стоявшая передо мной со стиснутыми ладонями. В реальности были только её взгляд и её память, принадлежавшая не ей, но и ей тоже. В реальности был мой друг, меня предавший, моя работа, которая не имела — я это знал — никакого смысла. В реальности были небо и звёзды над головой, смотревшие на меня с насмешкой. Я видел, как они издевательски усмехались, и слышал слова, звучавшие, конечно, в моём мозгу и нигде больше, но от этого не становившиеся менее значимыми: «Бабочка взмахнёт крылышком, и Вселенная, вздрогнув, закончит, наконец, цикл эволюции».