Конфидентка королевы. На службе Ее Величества
Шрифт:
– Епископу уже сообщили? – Одеваясь, рыцарь отрывисто задавал вопросы; его ум шахматиста уже анализировал создавшуюся ситуацию, ища верный ход.
– Нет, решили сначала вашу милость в известность поставить, а уж потом…
– Анри! Живее! – рыкнул Габриэль в сторону занавешенной ниши, где на раскладной кровати спал его оруженосец. И, посмотрев на тюремного охранника, произнес тише: – Вы поступили правильно. Хоть на это ума хватило! Беги в конюшню и прикажи немедленно седлать двух, нет, трех лошадей. Торопись!
Вконец ошалевший от страха коротышка бросился исполнять приказание. Опоясавшись мечом, шевалье воткнул в дополнительные ножны квилон [38] , затем немного подумал, засунул в голенище сапога кинжал и достал из сундука свернутый тонкий плащ. Сонный, растерянный, но прекрасно вышколенный Анри уже оделся, и они с Габриэлем помчались к лошадям.
«Самое главное – любой ценой забрать Сабину в замок, – размышлял шевалье, бешеным галопом приближаясь к городской тюрьме и заставляя редких прохожих на узких улочках вжиматься в стены. – Здесь ядовитые щупальца епископа ее не достанут, а значит, скорой расправы не последует и у нас появится время на переговоры. Ах, глупая, сумасбродная девчонка, романтики ей захотелось!»
38
Квилон – рыцарский кинжал с развитой гардой. Использовался как оружие для левой руки.
– Немедленно привести сюда госпожу де Фруа! – Разъяренный Габриэль навис над дородным, вечно потным начальником тюрьмы. В кабинете с низким потолком рослый плечистый рыцарь, казалось, заполнил собой все пространство. – Доложите в подробностях, как все произошло!
Икая от страха, толстяк поведал ему о том, что вчера вечером посетительницу отвели в камеру к заключенному, но вскоре она оттуда вышла. Они заглянули к узнику. Он лежал на своем месте, все как обычно. И только во время утреннего обхода стражник услышал непривычное писклявое всхлипывание и, торопливо перевернув арестанта, обнаружил, что это девица.
– Олухи! – Шателен добавил несколько крепких выражений, выпуская ярость. – К епископу Фолькету с докладом о происшествии уже послали?
– Д-да, ваша милость, только что, – заикаясь и вытирая с шеи пот, пробормотал тюремщик, – как раз перед вашим приездом.
В груди у Габриэля клокотало бешенство. Как мог этот мерзавец катар подставить наивную храбрую девочку? А еще Добрые Люди! Безжалостные, как, впрочем, и все фанатики.
В дверях появилась Сабина в рваной грязной рубахе с разводами чужой крови. В глубоко запавших, заплаканных глазах был ужас затравленного зверька, на распухшей рассеченной губе обильно запеклась кровь – наверное, заметив обман, охранник пришел в бешенство и ударил девушку. Сабина то и дело почесывалась – должно быть, ее нежное тело искусали блохи. Из растрепанных волос торчали прелые соломинки…
Жалость накрыла шевалье с головой, и его дыхание на миг остановилось. «Как там тебя? Кретьен! Только попадись мне на глаза!» – мысленно заорал он и до боли сжал ладонь на рукояти меча, заставляя себя собраться и мыслить ясно. Наконец, сумев натянуть на лицо маску беспощадной грубости, он накинулся на Сабину:
– Вы понимаете, что совершили непростительную глупость, которая на языке закона называется преступлением? О чем вы думали, взбалмошная девчонка, устраивая эту выходку? Решили, что вам все дозволено? А о тете и кузине вы не вспомнили? Из-за вас они с легкостью тоже могут здесь оказаться. Или в вашей себялюбивой головке есть место лишь для романтических бредней?
Несчастная девушка беспомощно сжалась и онемела, испуганная свирепым взглядом и громовыми раскатами его голоса. Из ее широко распахнутых глаз непрерывным потоком хлынули слезы. Понимая, что больше не в силах играть роль грозного обвинителя, Габриэль круто повернулся к начальнику тюрьмы и отчеканил:
– Я забираю Сабину де Фруа в замок, чтобы обеспечить ей надежную охрану, до тех пор пока не будут выяснены обстоятельства побега.
– Но, мессир, епископ не разрешит этого… не положено… я не могу, – бессвязно лепетал тюремщик, беспомощно разводя руками, – и к тому же это вы разрешили ей сюда приходить.
– Что?! – взревел шевалье. – А кто впустил постороннего в подземелье? Им ведь позволили встречаться лишь наверху, в вашем присутствии!
– Меня же разжалуют и лишат места…
– Да, но это произойдет потом, а я прирежу тебя сейчас, если ты не выполнишь моего приказа!
Для пущей убедительности рыцарь выхватил из ножен внушительный квилон. Обмякший начальник тюрьмы лишь вяло махнул рукой и плюхнулся на лавку, нарушая субординацию.
Не теряя времени, Габриэль накинул на девушку плащ, который предусмотрительно захватил с собой, и усадил ее на лошадь. Уже скрываясь за поворотом, он заметил на другом конце улицы посланников епископа. Успел!
Где именно поместить необычную пленницу, шевалье заранее не продумал, поэтому закрыл Сабину в своей комнате и поставил у дверей двух охранников, строго-настрого приказав им никого, кроме него, сюда не впускать. С девушкой Габриэль не разговаривал: к тому, чтобы перебрасываться общими фразами, не располагала ситуация, а для долгих объяснений у него не было времени. Поговорят потом – если будет такая возможность…
Габриэль немедленно отправился в епископский дворец на переговоры, обещавшие быть непростыми.
– Вы потакали капризам понравившейся вам девицы, и это не довело до добра, – блеснув глубоко посаженными, напоминавшими колючие бусинки глазками, ехидно и без долгих предисловий начал Фолькет – сухонький старичок с костлявыми подвижными руками.
Известие о побеге катара взбесило его, а мечты о показательном процессе рассыпались в прах. Но у его преосвященства было время все обдумать, и он уже овладел собой. А этот шателен неглуп, раз без промедления явился к нему. Дождавшись, когда посетитель поцелует перстень у него на пальце, епископ продолжил:
– На каком основании вы перевезли преступницу в замок? Дело катара находится в юрисдикции Церкви, нам и выбирать наказание для этой девицы.
– Ваше преосвященство, я пришел к вам, дабы без лишних эмоций обсудить участь Сабины де Фруа, – как можно спокойнее начал Габриэль, сдерживая гнев, мешавший ему трезво мыслить. – Понимаю, она совершила тяжелый проступок, но хочу напомнить, что эта девушка совсем юна – ей едва исполнилось шестнадцать лет – и очень романтична. Многие трубадуры прославляют героические подвиги, спасение узников…
В этот миг глаза епископа Фолькета подернулись меланхолией, рот с редкими остренькими зубками оскалился в подобии улыбки. И тут шевалье осенило: его преосвященство – поэт! В молодости епископ тоже был трубадуром и сочинял стихи. Вот точка, на которую нужно нажать! Дальше Габриэль чуть ли не в поэтической форме рассказал его преосвященству о сироте, выросшей у тети в просвещенной Тулузе. Девушка напиталась соком – или ядом, с какой стороны посмотреть, – куртуазности. Она была воспитана на поэзии трубадуров; возможно, и его, Фолькета Марсельского, стихи повлияли на ее романтическую душу.