Чтение онлайн

На этот счет Конфуций высказался так: «Благородный муж осведомлен в долге, мелкий человек – в выгоде». Здесь проведенное между благородным мужем и мелким человеком различие опирается на обладание нравственным чутьем или на его недостаток – или, опять же, на пробуждение к социальному бытию или на его отсутствие. Различие состоит именно в нравственном чутье, а не в какой-либо мыслительной способности (это ее присутствие или отсутствие обусловливают врожденные данные). Утверждение Конфуция «Только очень мудрых и очень глупых нельзя изменить», как кажется, свидетельствует о том, что он признавал факт врожденного различия умственных способностей. Однако он также заявлял: «Я не встречал еще человека, чьих сил было бы недостаточно, чтобы весь день посвятить себя человечности», а это означает, что человечности при желании может добиться любой. Эта же мысль сквозит в словах «Люди по природе сходны, а по привычкам различны»: мы видим, что, по мнению Конфуция, моральное чутье – общечеловеческое врожденное качество, у разных людей оно отличается совсем незначительно. Какие-то различия в их нравственном сознании развиваются лишь в процессе воспитания.

Цзы Чань считал, что разница между благородным мужем и мелким человеком состоит во врожденной способности суждения: ею, в отличие от народных масс, наделен благородный муж. Напротив, Конфуций полагал, что разница состоит в моральном чутье и возникает в процессе воспитания. Вполне возможно, что это расхождение объяснялось разным общественным положением прирожденного аристократа и представителя недавно образованного класса служилых. Конфуций сказал: «Благородный муж верен добродетели, мелкий человек верен земле». Это значит, что в то время, как народ всю свою жизнь привязан к родной для него старой деревенской общине, благородный муж должен расстаться с ее узостью и ограниченностью и перейти к политической деятельности, общаясь с просвещенными государственными деятелями.

То же значат и слова: «Если служилый привязан к праздной жизни, его не стоит называть служилым»; только здесь говорится не о благородном муже, а о служилом. Сюда же относится и высказывание: «Целеустремленный служилый и человечный человек не стремятся жить, если это принесет вред человечности: они скорее убьют себя, чтобы сохранить полноту человечности». Этот параллелизм между «целеустремленным служилым» и «человечным человеком», как кажется, свидетельствует о том, что целеустремленный служилый добивается именно человечности. В этом смысле служилый и благородный муж, чья цель – человечность, не отличаются друг от друга, хотя следует заметить, что контексты, где слово «служилый» используется в качестве синонима слова «благородный муж», содержатся только в «Поздних изречениях».

Цзэн-цзы, принадлежавший к группе младших учеников (кроме него, туда входили, в частности, Цзы Чжан, Цзы Ю и Цзы Ся), однажды сказал: «Если человеку можно доверить малолетнего принца, поручить управление землями в сто ли и он не отступится от своего даже в опасности – благородный ли это муж? Да, это благородный муж». Сразу за этим следует такое суждение: «Служилому надлежит быть сильным и непоколебимым, поскольку бремя его тяжко и путь далек. Человечность – его бремя; разве не тяжко оно? Только со смертью останавливается он; разве это не далеко?» В этом фрагменте служилый считает своей долей достижение человечности и должен стойко выполнять эту задачу вплоть до самой смерти. Термин «служилый», использованный Цзэн-цзы, равнозначен «благородному мужу» прошлого высказывания. И тот и другой должны, даже ценой жизни, настойчиво стремиться к достижению человечности. Для школы конфуцианства, возглавлявшейся Цзэн-цзы, термины «служилый» и «благородный муж» были полностью идентичны.

Так, более раннее представление о благородном муже как идеальном человеке, получившем изысканное аристократическое воспитание, у Цзэн-цзы превращается в идею образца класса служилых, человека, состоящего на службе у князя или какой-либо аристократической семьи и обладающего талантами, необходимыми на службе у правителя. Вполне возможно, что синонимичность терминов «служилый» и «благородный муж» представляет собой результат поздней экзегезы, исправлений и добавлений, внесенных или Цзэн-цзы, или последователями учеников Конфуция.

Переход к рассмотрению благородного мужа в качестве идеала класса служилых, воспитывающего в себе скорее военные, чем гражданские добродетели, симптоматичен не для времени жизни Конфуция, а для того времени, когда жили его ученики. Поэтому следует предположить, что переход от воззрения на благородного мужа как на образец аристократа к представлению, согласно которому он был образцом служилого, был осуществлен учениками, хотя вполне может быть, что эта тенденция по меньшей мере стала очевидной уже при Конфуции.

Первые данные о концепции человечности как пробуждения человека к существованию в обществе мы находим во время управления «достойных министров», однако на этом этапе процесс пробуждения и его воздействие были ограничены узкими рамками аристократии. Конфуций явился первым человеком, расширившим эту концепцию и связавшим с ней недавно возникший и более обширный класс служилых.

Итак, именно Конфуций стал настоящим создателем концепции человечности. Уже после него, но непосредственно при его учениках процесс пробуждения самосознания класса служилых обрел более определенные очертания, и конечным результатом этого процесса стало определение человечности в терминах верности и взаимности.

Время «мудрых министров», представителем которого был Цзы Чань, было периодом, отмеченным возникновением рационалистических тенденций в китайской мысли. Как же Конфуций относился к наследию просвещения, оставленному предыдущей эпохой?

Сначала следует рассмотреть позицию Конфуция по отношению к религии. Когда один из учеников, Фань Чи, спросил его о знании, он отвечал: «Стремиться к выполнению своего долга перед народом, почитать души умерших и духов, но держаться от них подальше, – вот что можно назвать знанием». В ранних общинах городов-государств, когда еще сохранялось единство религии и управления, не существовало разделения между управлением народом и служением духам. Конфуций акцентировал именно административный аспект этого дуализма. Хотя при службах в честь божества он выступал за учтивое выполнение жертвоприношений и почтение к принимающему жертву, он отвергал объединение религии и управления, сохранявшиеся со времен династии Инь, из-за которого любое действие, затрагивавшее государство, предпринималось лишь тогда, когда устанавливали, чего хотят духи. Конфуций ясно ощущал необходимость отделения религии от дел, связанных с управлением. Поскольку он определял знание через признание этой необходимости, он считал, что и знание как таковое должно быть отделено от религии и не смешиваться с ней. Когда Цзы Лу спросил о служении душам умерших и духам, Конфуций ответил: «Не умея служить людям, как же служить душам умерших?» Тогда Цзы Лу стал расспрашивать наставника о смерти, и Конфуций ответил: «Не зная о жизни, как же узнать о смерти?»

Цзы Лу славился среди учеников своим бесстрашием и храбростью и был человеком авантюрного склада. Однако никто не отдавал столько сил поиску истины, сколько он. Любое наставление Конфуция он пытался претворить в жизнь немедленно и буквально. Поэтому о нем говорили: «Когда Цзы Лу что-нибудь слышал, он, пока не успевал этого осуществить, боялся лишь как бы не услышать о чем-то еще».

Тем не менее, такой нетерпеливый ученик в своем беззаветном стремлении к истине неизбежно многим пренебрегал и многое забывал. Как-то раз Конфуций, обратившись к нему по имени, сказал: «Ю, поведать ли тебе, что такое знание? Если знаешь это, считай, что знаешь, а не знаешь – считай, что не знаешь. Вот это и есть знание». Так он предостерегал Цзы Лу, чтобы тот под влиянием романтических импульсов не увлекся какой-нибудь пустой теорией.

Кроме того, Конфуций сказал, что, «глядя на проступки, можно узнать о человечности». В «Изречениях» есть также высказывание, согласно которому, «когда Хуэй (имя Янь Юаня, одного из учеников) слышит об одном, он догадывается о десяти; когда Цы (имя Цзы Гуна) слышит об одном, он догадывается о двух». Из этого следует, что, по мнению Конфуция, знание достигается через наблюдение и слушание, а коренится в опыте. Тем не менее, простой опыт наблюдения сам по себе не составляет знания: «Много слушая, выбирать из этого лучшее и следовать этому, много наблюдая, постигать – второстепенное знание». Следовательно, знание, получаемое из опыта и отбора лучшего в этом опыте, рассматривается не как высшее знание, но все-таки тоже знание. Конфуций сдержанно предполагает, что знание состоит в отборе данных из визуального и акустического опыта. В конечном счете знание оказывается способностью к различению, проявляющейся в отборе и следовании тому, что сочтено наилучшим в опыте.

Тем не менее знание не ограничивается простым отделением известного от неизвестного; если бы это было так, внимание уделялось бы только уже известным вещам, и не оставалось бы пространства для расширения знания. Когда Цзы Чжан спросил, можно ли узнать, как будут управлять Китаем десять поколений спустя, Конфуций отвечал: «Да: династия Инь основывалась на ритуалах династии Ся, то, от чего она в них отказалась, и то, что она к ним прибавила, можно узнать; династия Чжоу основывается на ритуалах династии Инь, то, от чего она в них отказалась, и то, что она к ним прибавила, можно узнать. Поэтому можно узнать и о тех, кто, верно, будут преемниками Чжоу даже и через сто поколений». Конфуций был уверен в том, что по тенденциям, проявившимся в изменениях, которые внесли династии Инь и Чжоу в предшествующую систему ритуалов, можно сделать вывод об их общем направлении, и точно так же можно сделать выводы о ситуации, которая возникнет сто поколений спустя. Таким образом, для Конфуция хорошее знание всей истории, вплоть до современного ему периода, должно быть основой для вынесения предсказаний по поводу хода будущих событий. Следовательно, знание для него – это не просто что-то уже познанное или доступное познанию: известное должно стать основой для постижения неизвестного, познаваемое – для постижения непознаваемого. Только в случае с Цзы Лу Конфуций попытался не дать ему увлечься всеохватным постижением непознаваемого, к которому можно прийти, если не проводить границ между познаваемым и непознаваемым.