Чтение онлайн

— Тебя скоро будут жрать черви в подворотне, — прорвался чей-то голос сквозь пелену грёз. Триплет открыл глаза: вокруг холодные стены камеры, решётка. — Я тебе лично разворочу грудь, — Макнили достал из кобуры пистолет и навёл на Триплета, но раздались тяжёлые шаги за спиной — появился Шеф.

— Прекратить истерику, Макнили. Эту девочку будут судить законники. Мы им уже давно ничего не подкидывали, а они готовы вцепиться в нас, как голодные волки.

Шеф сделал знак рукой и второй коп с конвоиром ушли. Он остался с верзилой-маньяком один на один. Только решётка их разделяла, и старый лис смотрел через неё на Триплета, как на свой зачётный трофей. Перед глазами плясали очередные награды, благодарности и фотовспышки. И тут Триплет посмел взбесить Шефа.

— Ты меня не тронешь, гадёныш, — огромный мужик хохотал как дитё, поймавшее крысу и усадившее её на импровизированный электрический стул из двух проводов от папиного амперметра и маминого сендвич-тостера вместо седушки.

Сигара потухла. А Шеф на минуту действительно стал похож на затравленную крысу. Он распахнул решётку, схватил Триплета за густой чёрный загривок и выволок из камеры. Затем ударил его в лицо.

Психопат сплюнул. Поднялся и продолжил:

— Страховки копов. Я знаю, что ты с ними делаешь. Я знаю, на чём ты зарабатываешь, и если я сегодня не выйду отсюда, об этом узнают кое-кто ещё…

Шеф поднял руку, затем замер, словно, наконец, понял, что Триплет хотел до него донести.

— Чего ты хочешь?

— Уйти отсюда. Сегодня же.

Коп был снова спокоен, разжёг сигару:

— Договорились.

— Сейчас.

— Хорошо, иди за мной.

Шеф вытолкнул Триплета через главную дверь, пока остальные копы изумлённо на него таращились. Маньяк вылетел прямо в нахлынувшую толпу корреспондентов, которая приняла эту подачу с благодарной прожорливостью.

— Стойте, стойте. Я — Триплет, и это я всех убил! Полиция думает, что я псих. Они говорят, что этих людей постигла другая небесная кара. Но я покажу всем, что небесная кара — это Я. Я — судья, и я — Триплет. Мне бросили вызов, и я объявляю игру!

Фотоаппараты щёлкали, маньяк практически ослеп. Толпа сомкнулась, и его сжали, чтобы выдавить, как зубную пасту из тюбика, а потом тыкать в это кровавое месиво микрофонами. Он громко крикнул: «ИГРА!».

— Игра, игра, игра, игра, — ответили репортёры нескончаемым эхом.

— Вы не понимаете, это — игра! Это новая крышесносная, доступная и богатому, и бедному игра! Карта Старого города — полотно. Шесть луз — набережная, больница, участок полиции, церковь, озеро, стройка. Все, кто хотят участвовать, кто желает обойти меня, Триплета — шлите заявки в полицию, — и исчез в толпе. Фотокорреспонденты ещё долго снимали в его поисках друг друга и пустые чёрные подъезды, а затем Шефа, который вышел из-за двери, поднял указательный палец и выстрелил из него кому-то вдогонку.

Над узкими улицами города заходило последнее осеннее солнце. Подул ветер с севера. Старый город под прощальными закатными лучами тихо погружался в очередной кровавый сон.

Было мерзко и холодно. Макнили, закутавшись в плащ, спешил в полицейский участок. Вокруг висел туман, липкий и противный, облизывающий город в первые месяцы зимы. Странный туман или сама земля города, омытая осенними дождями, чадила низко стелящимся смогом. Когда туман уйдёт, город вновь будет засыпан снегом, окутан ледяной скользкой коркой и забит сумасшедшими.

Он забежал за дверь участка, сдёрнул повязку с носа, и, не успев перевести дух, столкнулся взглядом с начальником.

— Что ты, мелкий гадёныш, делал в церкви?! — Шеф опять жевал свою сигару. — Через час поднимешься ко мне. Ортопед вернулся.

Макнили промолчал. Шеф посмотрел на него с нескрываемой ненавистью — недолго оставалось до того момента, когда он выразит эту ненависть в словах или даже в действиях — и удалился.

«Месяц—два, сколько мне осталось?» — Макнили вспомнил участь Уиллера, и всё похолодело внутри. Но он знал — он прекрасно знал, что делал в то утро в церкви.

Падре Кэрролл… Макнили помнил, как всадил пол-обоймы в грудь обезумевшего служителя церкви. Он помнил, как вёз в морг это тело. Коп, палач и коронёр в одном лице — он хорошо запомнил посмертную ухмылку священника.

Тогда была ночь, и падре Кэрролл был всего лишь ещё одним маньяком, которого предстояло пристрелить на одной из улиц Старого города. Макнили успел увидеть, как падре расправился с очередной жертвой. Заметив копа, священник упёр ногу в живот бывшего прихожанина и вытянул длинный зазубренный меч из его тела. Затем, не стесняясь забрызганной кровью рясы, призвал Макнили принять покаяние и прощение из его рук.

— Agimus tibi gratias, omnipotens Deus, pro universis beneficiis tuis, qui vivis et regnas in saecula saeculorum. Amen.

Для любого копа этих слов было достаточно, чтобы открыть огонь. Два выстрела и так навсегда бы успокоили съехавшего с катушек падре Кэрролла, но Макнили любил счастливое число семь и превратил грудь маньяка в кровавое месиво. На чёрной сутане при блеклом свете грязных фонарей это всё равно не было заметно. А на лице падре так и осталась всепрощающая улыбка.

«Падре Кэрролл» — именно эти два слова Макнили увидел вчера на информационном стенде возле старого разбитого дома, первые этажи которого приспособили под церковь местные католики. И он решил тогда сходить и узнать — почём идут теперь прощения за разные смертные грехи.

Макнили ожидал встретить кого угодно — родственника, однофамильца, клона, но у небольшого стыдливо закрашенного под золото амвона, перед скамейками, забитыми угрюмыми похмельными рабочими со своими блеклыми некрашеными жёнами стоял он, в чистой рясе, которая, наверняка, уже вечером будет липкой от крови — единственный падре Кэрролл с улыбкою всепрощающего мессии.

Макнили слушал латинский текст, а в его сознании росла ярость, оттого что он ничего не смог сделать, что он ничего не изменил.

Падре Кэрролл, сорвавшись, наконец, с латыни, возвещал о воскрешении и прощении. И только один человек в церкви знал, о каком своеобразном прощении рассказывал этот высокий худощавый человек. Когда глаза детектива встретились с тёмными глазами священника, Кэрролл сошёл с кафедры и, указав на него простёртой дланью, громко и чётко произнёс: «Да не избудет милости Божьей в моих руках для всеблагого прощения! Да разверзнет Господь стянутые мои уста и даст волю даровать прощение и тебе, и всем, и тебе, и!..» Потом Падре закатил глаза и, уже не поворачиваясь к прихожанам, завершил мессу. Его руки дрожали — как он жаждал кого-нибудь простить!.. Заиграл, захлёбываясь Пахельбелем, старый скрипучий церковный орган…