Чтение онлайн

В. Л. Журнал "Север" лично для меня открылся двумя ярчайшими произведениями. Не по объему громадными, а по нравственной сути. Повестью Василия Белова "Привычное дело" и романом самого Дмитрия Яковлевича Гусарова "За чертой милосердия". Ты верно сказал, что это одна из лучших книг о Великой Отечественной войне. Это был его звездный час в литературе. Он переступил черту дозволенной гладкописи...

В. Б. Уверен, такое могло случиться с ним гораздо раньше, но первую же его книгу о войне подвергли разрушительному разгрому. Заставили переписать, как Фадеева "Молодую гвардию", и Гусаров долго не мог прийти в себя, вернуться к той первоначальной художественной дерзости. К счастью, не сломался, фронтовой опыт пригодился. Но думаю, что то избиение запомнилось на всю жизнь, и потому он так берег молодых писателей, так ценил талант, не допускал литературных мародеров повторять над другими то, что пережил сам.

В. Л. А отношения с журналом "Север" у меня складывались неожиданно. Я пытался с журналом сотрудничать, еще когда только начал работать на архангельском радио, первые очерки свои туда предлагал, и вот один из них напечатали. О Марии Дмитриевне Кривополеновой. И все равно журнал казался недосягаемым. Во-первых, из-за моей тогдашней малости, крохотности в литературе. Даже не мечталось, что я когда-то стану там регулярно печататься. И вот послал туда с робкой надеждой свою первую, как я нынче считаю, очень слабую и неровную повесть "Белая горница", а, скорее всего, вообще без надежды. Так, чтобы самому от нее поскорее отвязаться. И вдруг, ни сном ни духом не помышляя быть напечатанным, я увидел ее в журнале. С тех пор вся моя литературная жизнь прошла, а помню чудо того момента. Как будто вчера напечатался. Душой-то я и сейчас думаю, что все еще у меня впереди. Что еще ого-го сколько напишу. А мне уже шестьдесят. И минуло с той поры тридцать лет.

Как сейчас помню, приехал к нам в Архангельск Дмитрий Яковлевич Гусаров, и что запало в память - его пронзительный взгляд. Пронзительный, прощупывающий, проникающий в самую сердцевину. Такого взгляда я, пожалуй, больше ни у кого и не встречал. У него удивительно были поставлены глаза. И он так глубоко прощупывал ими любого человека. Но не зло - добрые были глаза. Он, конечно, был партийный человек. Но партийный по-фронтовому. Не с марксистскими догмами непонятными, а с человеческой требовательностью. Я не называю эту партийность плохой, она-то и меняла самую партию в лучшую сторону, русифицировала ее, эта фронтовая партийность. Потому и возненавидели ее враги России. С нынешних времен, озирая прошлое, я считаю, это была партийность особого рода. Ее можно обозначить как неосознанную крестьянскую заповедальную нравственность. Делать хорошо ближним, трудиться изо всех сил, держать семью свою, работу свою, страну свою в порядке и достоинстве. Такие, как Гусаров, не искали в партии каких-то мировых идеологий. Они-то и русифицировали социализм, приспособили его к русскому великому кладу.

Дмитрий Яковлевич Гусаров воспитывал в писателе человека. Выискивал в писателе человеческое. Не могу сказать, насколько он точен был в поисках. Но желание найти в писателе человеческое в нем было бесконечное. Он не мастерству учил, знал, что это от Бога. Он воспитывал человека. И меня тоже воспитывал, наставлял на путь истинный. Боялся, чтобы я не ушел в какую-нибудь дремучесть, в изгойство, в то, что называется чернухой. Чтобы я в этой дремучести не окостенел. Чтобы во мне светил всегда огонек радости неизбывной, которая есть всегда и в самой жизни. И он очень боялся, что в глубинных поисках душевного я забуду о радости, простой радости человеческой. Помню, он сильно ругал меня за повесть "Вдова Нюра" и так и не стал публиковать ее. Повесть вышла только в книге. Он не цензуры опасался, а искренне говорил, что нельзя уходить в серость и убогость жизни, в ее скудость. Какие бы горести ни были в жизни, но в горестях нет ее реальной объемности. А я тогда только созревал как писатель, мне казалось, что все обходят правду жизни, что все приукрашивают жизнь. На самом деле правда - горька. Мне хотелось докопаться до истины: отчего человек так несчастлив? Дмитрию Яковлевичу не понравилась скудость и примитивность жизни героини. Ее бытовизм. Я, конечно, огорчился, но внешне был смиренен. Потому что очень уважал Гусарова как человека, познавшего войну, все тяготы жизни. Я возражал только внутри себя. Не знаю, может, он был и прав тогда...

Помню еще один замечательный случай. Я уже ушел на вольные писательские хлеба. Денег не было, и ждать неоткуда. Задумал написать исторический роман свой первый. Из жизни поморов. Показать вечный огонь жизни. Я и сказал Дмитрию Яковлевичу: хочу написать исторический роман "Долгий отдых", о поморах. И он, не зная ни сюжета, ни времени действия, сразу говорит: будем печатать. Я ему: чтобы написать роман, мне жить надо, а жить-то не на что. "Пиши, - говорит, - сейчас же заявку, двадцать пять процентов сразу выплатим". Оформили заявку, и мне выдали четвертую часть гонорара. В те времена это были большие деньги, мне одному года на два жизни. Вот образ Дмитрия Гусарова. С одной стороны, его щепетильность и определенная партийность поведения, соблюдение заповедей. Кстати, в чем он был силен и в чем партия была сильна тогда? Партия, если она хочет существовать, не может поступаться главными идеологическими и моральными принципами. Иначе ее ждет разорение. И человека ждет разложение, если у него нет своих устоев... С другой стороны, он был глубоко сострадательный нравственный православный человек. Только я заикнулся, что мне не на что жить, он говорит: я тебе даю возможность жить и писать. Он всегда делал ставку на молодые таланты, вытягивал новые имена. Кто я тогда был? Никто, но он что-то почувствовал и поддержал...

В. Б. И не тебя одного. Так же он ставил на ноги, перетянул к себе в "Север" Валентина Устинова, вывел в литературу Юрия Галкина, Виталия Маслова, Николая Скромного, Виктора Пулькина. Он к тому же обладал немалым мужеством. Помню, я, объединяя тогда всех так называемых "сорокалетних", старался публиковать, где только мог, их лучшие вещи, которые пугали московские журналы. И отвез в Петрозаводск, в журнал "Север", пожалуй, лучшую повесть Володи Маканина "Предтеча", отвергнутую всеми московскими журналами. Гусаров не побоялся, напечатал. Потом "Ноздрюху" курчаткинскую тоже "Север" осилил, рассказы Толи Кима, Володи Крупина... Дмитрию Яковлевичу эти авторы были интересны, он никогда не замыкался на местных провинциальных писателях, заставлял их соревноваться с писателями всей России...

Еще помню историю с публикацией своей статьи "Сокровенное слово Севера". По нынешним временам не ахти какая смелая статья, но скандал разразился по доносу руководства союзного Главлита. Главный цензор страны, некто Солодин, в перестройку спокойно перебежавший к демократам и антисоветчикам, подобно Бобкову и иным партийным держимордам, написал письмо и разослал по всей стране. Указывая на примере моей статьи, какие материалы нельзя печатать. Насколько я знаю, бедного карельского цензора выгнали с работы, было отдельное постановление Карельского обкома партии о недостаточной работе журнала с авторами. И вот в Москве обсуждают эту мою злосчастную статью на секретариате Союза писателей СССР. Георгий Марков говорит, как подвел молодой критик Бондаренко такой уважаемый журнал и такого уважаемого писателя Гусарова. Ему вторят Суровцев, Валерий Дементьев, другие секретари. Дело было летом, я сижу в рубашке, без пиджака, весь понурый, стыдно перед Дмитрием Яковлевичем. Секретарской всей этой своры я почему-то не пугался, от молодости, наверное, а перед Гусаровым стыдно, подвел его, из-за меня ему достается на орехи. Кончился секретариат, вынесли постановление СП СССР, прокомментировали его позднее в "Правде", указав на мою антиленинскую позицию, а год-то на дворе еще 1982, самое глухое брежневское время, я выхожу из конференц-зала, подхожу к Дмитрию Яковлевичу, извиняюсь и вижу, что он отнюдь не собирается меня в чем-то укорять. "Ну что, - говорит, - Володя, пошли в ресторан, отметим твое боевое крещение".

На моей памяти только он один так достойно вел себя после гнуснейших нападок наших гнилых идеологов марксизма типа Суровцева. Иные главные редакторы московских журналов, которым влетало за те или другие мои статьи, не стеснялись укорять меня, лепили выговоры, выгоняли, как Ананьев, с работы. И только спокойный, принципиальный и, как ты говоришь, партийный Дмитрий Яковлевич после идеологического разноса не только не отказал мне от журнала, но еще пригласил написать статью к его двухтомнику. Значит, верил в меня и верил в те русские национальные идеи, которые я пытался проводить в своих статьях. Но так же он защищал и Ваню Рогощенкова, и тебя, и Василия Белова, и Федора Абрамова, и своих молодых авторов...

В. Л. Безусловно, он рисковал, печатая "Привычное дело" Белова, был на грани партийных выговоров, но никогда не отступал от своего. Берег своих авторов. Этот поступок, когда он под чернильницу мне выдал гонорар - тоже смелый поступок. Журнал "Север" всегда жил небогато, тираж не ахти какой, прибытка у журнала не было лишнего. Каждая копейка на счету. Чтобы так вольно распорядиться копейкой, надо было иметь уважение к автору и веру в его возможности. Я помню, как-то на редколлегии "Нашего современника" схлестнулся с Викуловым, заявив, что сила журнала в молодых, что надо больше доверять молодым писателям. Маститые не будут каждый месяц по роману приносить. Журнал без молодых пропадет. Викулов на меня вызверился: а откуда я деньги возьму выращивать молодую смену, денег нет таких. А я отвечаю: вот Дмитрий Гусаров для молодых деньги находит, а его журнал куда беднее вашего... Гусаров был намного человечнее, тактичнее, мягче. И дальновиднее. Я обязан "Северу" той поры всем. Обязан его молодым редакторам. Помню хорошо редактора отдела прозы Эдуарда Алто, очень талантливого прозаика.

В. Б. Меня поразила его первая повесть в "Севере", я писал о ней где только мог и ждал сильного продолжения.

В. Л. Хорошо помню отличного прозаика Станислава Панкратова, тогда же мы вновь в "Севере" крепко пересеклись с ярким поэтом Валентином Устиновым, с которым раньше работали в архангельской газете "Правда Севера", с тех лет ценю и уважаю Олега Тихонова, нынешнего главного редактора, начинавшего интересной документальной прозой. Посмотри, Володя, Дмитрий Яковлевич собрал вокруг себя очень органичную талантливую команду молодых ребят. Он один - из старшего, фронтового поколения. В журнале никогда не было духа казармы, вроде бы царила некая творческая безалаберность, играли в шахматы, читали, спорили о литературе - некий северный литературный клуб. Не было чиновного построения. Поэтому все туда стремились, все несли написанное. Талантливейшие, своенравные, интереснейшие люди.

В. Б. Вспоминая те годы и вольный дух журнала "Север", я понимаю одно: литература-то творилась, созидалась именно в "Севере". Там и Юрий Линник со своими космогоническими фантазиями, там и Рая Мустонен, Толя Суржко. Было с кем и поспорить, и по рюмочке выпить. К тому же еще и работа кипела. Суровый критик Рогощенков сидел в одной комнате с яростным, бурным, страстным поэтом Устиновым, и через комнату шел поток поэтов и критиков. Как они там уживались? Дмитрий Гусаров привечал все талантливое в северной культуре, был достаточно широк в своем выборе и умел выхватывать новое яркое имя из потока. Так он выхватил Дмитрия Балашова, тоже в те годы непристроенного, выгнанного из науки за вольнодумство блестящего историка и фольклориста и поддержал так же, как тебя, еще не зная, что жизнь журнала на долгие годы будет во много повязана на его уникальную историческую прозу. Обрати внимание на ряд имен, созданных "Севером": Личутин, Балашов, Устинов, Галкин, Маслов, - этот ряд составил честь литературе...