Чтение онлайн

Георгий Свиридов, как никто другой из великих композиторов, ценил слово в музыке, в каком-то смысле он сам подстраивал свои мелодии под стихи великих русских поэтов, но даже у любимых поэтов он всегда выбирал стихи, способные стать народными. Выше всего ценил народное мироощущение поэта у Пушкина, Блока, Есенина. В пушкинском "Моцарте и Сальери" его поражала трактовка народного Моцарта. Избранный и одновременно ставший народным это то, чего лишен Сальери. "Народность Моцарта - вот с чем он не может помириться. Народность Моцарта, вот что вызывает его негодование и злобу... Борьба с Моцартом - это борьба с национальным гением. Шопен, Есенин, Лорка, Петефи...". Георгий Свиридов понимает, что народность гения всегда будет вызывать лютую ненависть у элиты избранных. Но сам он всегда на стороне народности, готов и к этой ненависти в свой адрес, как и в адрес любого национального композитора. Не один раз он как бы сравнивает свою судьбу с судьбой Рахманинова или Мусоргского. "Судьба Рахманинова, так же, как и судьба Мусоргского - поучительные примеры того, какая судьба ожидает русского музыканта... преследование Рахманинова.. доходившее до прямых оскорблений, до называния "фашистом в поповской рясе" и прямого запрета его музыки".

Трудно сказать, то ли занимаясь поэзией в связи со своими композиторскими планами, Свиридов влюбился в русскую словесность и стал настоящим знатоком литературы, то ли, наоборот, - любя и высоко ценя литературу, он и в музыке уделял ей особое внимание, - но эта книга вечных мыслей Свиридова прочитывается и как замечательная историко-литературная, критическая книга. Короткий анализ значительнейших произведений ХХ века: Булгаков, Клюев, Горький, Твардовский и так вплоть до высоко ценимого им Николая Рубцова, знание журнальных новинок, понимание литературных полемик, признание общности своей судьбы с судьбой литературных единомышленников. "К сожалению, фигуры великанов русской поэзии: Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Некрасова, Блока, Бунина, Есенина, глубоко ощущавших народную жизнь, движение, волнение народной стихии... как-то отошли в тень. Их громадность кажется подчас преувеличенной... Однако за последнее время в русской поэзии появился ряд очень интересных поэтов. Эти молодые поэты пытаются восстановить и закрепить связь с великой классической литературой". Он находит время внимательно прочитывать все номера любимого им журнала "Наш современник". Огорчается, когда любимые им писатели начинают конфликтовать между собой. Он всегда за общность, понимая, что лишь общность может спасти Русское дело. С какой любовью Свиридов перечисляет их имена! Давая точную, в несколько слов характеристику каждому: "Мощный, суровый, эпичный Федор Абрамов. Возвышенно-поэтический Василий Белов. Пронзительный, щемящий Виктор Астафьев. Драматичный Валентин Распутин. Мягкий, лиричный южанин, мой земляк Евгений Носов. Сергей Залыгин - тонкий и умный. Блестящий эссеист Владимир Солоухин. Я люблю и необыкновенно высоко ставлю их творчество, они - украшение сегодняшней нашей литературы. Не говоря, конечно, о классиках Леонове и Шолохове. То, что эти люди - мои современники, не дает мне с такой силой почувствовать свое одиночество... По-новому раскрытые современные Русские характеры". Не менял он свое мнение о деревенской прозе до конца дней своих, лишь добавляя имена Личутина, Крупина, критика Селезнева, присоединяя к этой русской "могучей кучке" и Александра Солженицына, и Юрия Бондарева. Вот пример цельности восприятия русской культуры последних десятилетий ХХ века. Его не смутить никакими трениями писательских нндивидуальностей. Пусть их спорят, главное, чтобы делали сообща Русское дело. Он ценил каждое новое имя в русском национальном ряду, радовался каждой публикации пусть и незнакомого молодого автора. Помню, как на вечере "Нашего современника" в первые годы перестройки он сам подошел ко мне со словами благодарности за газету "День", которую он внимательно прочитывал. Мне было откровенно стыдно за столь уважительное отношение ко мне. Передо мной стоял признанный гений, великий современник, и не я ему, а он мне говорил какие-то слова признательности за смелость и мужество газеты "День"... Такие же добрые слова находил он и талантливым молодым поэтам, прозаикам, критикам, он находил время прочитывать почти всю русскую патриотику, журналы "Москва", "Слово", "Наш современник". Когда у меня вышла книга "Крах интеллигенции", я привез экземпляр Георгию Васильевичу на квартиру, особо не надеясь на быстрое прочтение. А через неделю он уже откликнулся: "Прочитал Вашу книгу "Крах интеллигенции". Очень благодарю, что Вы меня познакомили с этой... яркой книгой. Я не только прочитал ее, знаете, очень внимательно прочитал. Даже выписки себе сделал. Там много для меня нового..." И так с любой важной для него публикацией. В дневниковых записях встречаем имена критиков Юрия Селезнева, Сергея Субботина, Вадима Кожинова, поэтов Станислава Куняева, Владимира Кострова, Юрия Кузнецова... Может быть, столь внимательное отношение к авторам, уважение к младшим коллегам по искусству - это черта былой русской интеллигенции еще дореволюционного покроя? Когда честолюбие таланта не подавляло общую культуру поведения? Когда стиль поведения Маяковского был не самым характерным в русской культуре? Обладая высоким благородством души, Свиридов никогда не забывал людей, хоть как-то повлиявших на его понимание русской культуры. Пишет уже в 1994 году: "Вспомнил двух людей: Юрия Ивановича Селезнева и Юрия Ивановича Селиверстова, сыгравших некую роль в моей жизни. Притом роль благотворную. Оба были напряжены к истине, горячо любили Россию и Русское духовное начало. Оба они погибли безвременно и совершенно неожиданно. Селезнев (кажется мне всегда) был насильственно устранен из жизни. Юра Селиверстов тоже как-то странно погиб... Хорошие портреты из "Русской думы" остались..."

Историку культуры будет ценен краткий анализ всех группировок и течений, своя свиридовская схематизация по времени. Скажем, он выделяет возвращение Максима Горького из Италии как первый, еще довоенный, сталинский подъем национальной культуры. Возвращение многих талантливых писателей в литературу, лучший советский фильм "Чапаев"... "Стали выставляться Нестеров, Петров-Водкин, Рылов, Появление Корина. Рахманинова разрешили играть, а раньше он был под государственным запретом. С.Прокофьева перестали называть "фашистом"... Интерес к Русскому (внимание к нему), возврат к классическим тенденциям..." И все это время взлета закончилось, согласно Свиридову, со смертью Горького. Вновь слово "русский" зазвучало лишь в годы войны... Война вновь дала какой-то выход русской душе, национальному началу. Прежде всего - "Василий Теркин". Сколько же надо жертв принести русскому народу на алтарь человечества, чтобы его стали уважать? И нужны ли эти жертвы?

Георгий Свиридов считает, что "с великим трудом пробивающееся, многолетне попранное, русское национальное сознание (заблудившаяся душа!) ищет выхода и найдет его, в этом я убежден..." И нашло бы без всяких перестроек этот выход, но Свиридов свидетельствует, как еще в советское время всеми чиновниками осознанно разваливалось прежде всего русское национальное искусство. "Мы являемся свидетелями угрожающего состояния целого пласта некогда великой Русской национальной культуры..." - это из записей конца 70-х годов. Далее еще резче: "Создается впечатление, что существует мысль - уничтожить самую память о Русском и вывести новую породу Русского человека (а может быть, она уже выведена!), раболепствующего перед Западом с его бездушной сытостью... Я печально смотрю на будущее. Борьба с национальной Русской культурой ведется жестокая, и вряд ли ее остатки смогут уцелеть под двойным напором: Сионизма и Марксизма..." Собственно, так и произошло, и лидерам КПРФ, разбираясь в причинах столь внезапного для них развала могучей державы, не мешало бы указать и на забвение русского национального начала, на отсутствие русской национально мыслящей элиты в политическом руководстве страной. То, что предрекал Георгий Свиридов в конце 70-х годов, для марксистских мыслителей стало явью лишь с крушением интернационалистского режима, а русская культура оказалась в самом невыгодном положении, побиваемая и интернационалистами, и национальными элитами других народов, и новой либеральной космополитической культурой.

Очень верно композитор подмечает вечное новаторство национальной архаики, народной стихии по сравнению с быстро устаревающим прогрессизмом: "По прошествии более чем полувека выяснилось: искусство, которое считалось архаичным, устаревшим, оказалось смотрящим вперед, необыкновенно современным благодаря своему духовному космизму, вселенскости и грандиозности образов; в то время как искусство, кичившееся своим передовизмом, называвшее себя искусством будущего, оказалось безнадежно устаревшим..." Прогрессизм, как бы он себя ни именовал - входит в общество потребления и, как все элементы этого общества, требует постоянного обновления. Прогрессизм уже через день заменяется новым прогрессизмом и так далее. Кому сегодня интересен Бурлюк или Крученых? А Сергей Есенин или Александр Блок так же новы и так же злободневны, ибо их стихи опираются на вечные темы. Вечные характеры, вечные мифы. В этом противопоставлении "Соборное - общее - народное - космически-религиозное" и "индивидуальное личность - неповторимость - судьба" в мировой истории культуры всегда побеждает первое, ибо любое личное уходит со временем, и спасает его лишь соприкосновение с соборным и народным. Трагичность личной судьбы - это уже соприкосновение с общим. Но кто из прогрессивных поэтов пойдет осознанно на трагичность судьбы? Вот и останутся лишь сносками к истории литературы. И размежевание в мире культуры, конечно же, идет не по фактам из биографии и не по эстетике даже в конечном итоге, а по наличию национального сознания у художника и поэта. "Размежевание идет по главной линии: духовно-нравственной, здесь, в этих глубинах - начало всего".

Не обходит Георгий Свиридов в книге "Музыка как судьба" и еврейский вопрос, как неизбежный в русской культуре ХХ века. В принципе ему не интересна национальность любого человека сама по себе. Очевидно, он мог бы рассказать много любопытного о еврейской национальной музыке, о библейской тематике и так далее. Но когда речь идет о русской национальной культуре, Георгий Свиридов не может не отметить то яркое вторжение в стихию другого народа, которое произошло в двадцатые годы, то часто разрушительное воздействие, которое оказали еврейские мастера искусства на чуждую для них, иную по мелодике, по ритмам, по фольклору, по отношению к слову национальную культуру. Очевидно, такое же разрушительное воздействие оказывали и русские чиновники, попадая в культурную стихию малых народов Сибири... Но в Москве и Ленинграде после разгрома дворянской русской культуры, репрессий двадцатых годов по отношению к православной культуре целые десятилетия господствовала интернационалистская, во многом еврейская прослойка, диктующая иные этические и эстетические правила поведения. Вспомним поэзию Багрицкого, Сельвинского, Мандельштама, вспомним появившуюся спустя два десятилетия молодую поросль ифлийцев с их явно глобалистскими, "от Японии до Англии", поэтическими установками. Это было негласное жесткое противодействие не традиционных западников и почвенников, а разных культур с разным, тысячелетиями вырабатывающимся национальным укладом. По-настоящему понимать это противодействие начинаешь, только осознав вековые культурные ценности своего народа. Не может быть совсем беспочвенного искусства, когда мы даем те или иные национальные премии, мы должны понимать, от каких национальных культурных традиций идем. И потому еврейский вопрос Георгия Свиридова интересовал не в его антропологическом или этнографическом выражении, не как факт биографии того или иного писателя или музыканта, а как факт воздействия или противодействия в русской национальной культуре. Для него "еврейство" ощущается как нечто чужое, иное - так же, как "русскость" для инородца. Возникают даже любопытные наблюдения со стороны. К примеру: "Евреи... возненавидели Революцию, как любовницу, которая их разлюбила". Но противодействие Свиридова начинается там, где в былых русских национальных культурных центрах, будь то музыки, живописи или литературы, начинает господствовать иная культурная традиция, уничтожающая все ей чуждое. Точно так же не самые гуманные и образованные талибы совсем недавно уничтожали великие буддистские культурные памятники, не самые гуманные и образованные мусульмане разоряли православные храмы, не самые гуманные и образованные христиане уничтожали языческое наследие своих предков. Все зависело, конечно же, и от уровня культуры господствующей чужеродной прослойки. Ее-то в двадцатые годы у вырвавшихся из местечек в русские столицы евреев тоже явно не хватало. Так что речь у Свиридова в дневниках идет, если отрицательно о евреях, то именно не принимающих культуру другого народа, разрушающих традиции другого народа...

"Большой театр должен быть театром по-настоящему большого масштаба... Театр перестал быть театром прежде всего национальной оперы... Чего стоят некоторые оперы или балеты,.. в которых великие, глубочайшие произведения русской и зарубежной литературы обращены в рыночную дешевку? Кто же пойдет работать в этот еврейский лабаз? Тот, кому недорога жизнь... Там запросто убьют, и тут же ошельмуют после убийства, и опозорят навеки. Судьба Есенина доныне в памяти у всех людей..." Еврейская тема, если и интересует Свиридова, то лишь, увы, как тема глумления над русской национальной культурой. Откажись они от глумления - в двадцатые годы, в тридцатые, в шестидесятые, нынче в передачах того же Швыдкого с его темой "русский фашизм страшнее немецкого" по телеканалу "Культура", то о каком противостоянии может идти речь? Любая национальная культура всегда находит отклик в душе любого русского...

"Во всех почти странах все же хранят фольклор: народную песню, движение, танец, костюм. Мы же - интернационалисты - уничтожили свою древность, свою духовность... Уничтожены почти все храмы. Потеряны бесценные сокровища. Такого не было и во времена Татарского ига..." С сожалением для себя Георгий Свиридов констатирует, что и многие русские участвуют в уничтожении русской культуры. Опять же, еврейство, если и рассматривается им в отрицательном виде, то как катализатор разрушения. Их вечный революционизм, может быть, и полезен в спокойной стабильной среде, где-нибудь в Англии, но в сдвинутой с места, лишенной былых устоев России он становится губительным. Георгий Свиридов цитирует стихи Зинаиды Гиппиус, всегда далекой от еврейского вопроса, но вынужденной, как и Блок, как Бунин, даже как Цветаева в иных репликах периода гражданской войны, признать их чрезмерное участие в революции:

КОМИССАР

Китайцы, монголы, башкир да латыш,

И всякий-то голый, и хлебца-то шиш.

И немцы, и турки, и черный мадьяр,

Командует юркий брюнет-комиссар.

Очнись от угара и, с Богом вперед,

Тащи комиссара, а то удерет...

Размышляя о значении еврейской верхушки в Октябрьском перевороте, Свиридов пишет: "Их соединяло чувство национальной солидарности, которое было исключительно сильным, несмотря на прокламируемый ими интернационализм. Под знаменем этого фальшивого интернационализма гнездилось адское национальное высокомерие, почти нескрываемое презрение к России, ненависть ко всему русскому, имевшему несчастье попасть под гнет этой беспощадной, ужасающей деятельности, от которой до сих пор мы не можем освободиться".

С началом перестройки у Георгия Свиридова, достаточно скептически относящегося к позднему брежневскому правлению, да и ко всей системе власти, казенно-интернациональной, не было никаких надежд на перемены к лучшему, никаких иллюзий. Он сразу же определил свою позицию, уже в 1987 году предвидя дальнейшее разрушение страны, народа и культуры. Очевидно, достаточно было посмотреть на окружение Горбачева, чтобы понять - там чужие. Достаточно было посмотреть, кто из деятелей культуры полез в "прорабы духа", чтобы понять - к власти пришли открытые враги русского народа. Вот тогда-то наступает у великого композитора и определенное разочарование в своем народе, в его силе, в его национальном духе. Он не может понять, почему так легко народ дает себя оболванить. Ведь есть же национальные газеты, журналы, блестящая плеяда публицистов, говорящих всю возможную правду. И все уходит впустую... Он пишет в 1989 году: "В наше время Россия духовно опускается еще на один порог преисподней. Культура ее уже не восстановима. Она уже не нужна большинству населения. Так называемый "культурный слой" населения... не состоит или состоит в малой степени из представителей коренного населения страны. Это... общество, глубоко враждебное русской нации, русской культуре, русской истории и искусству. Этот культурный слой не может двигать далее культуру вперед, т.к. у него нет контакта с фундаментом жизни, нет контакта с землей, рождающей все, в том числе и культурный фонд. Нет гения беспочвенного. Вот причина "войны" против почвенников..." И уже совсем обидные, но идущие от боли за свой народ, от непонимания его поведения, от собственного бессилия что-либо сделать во спасение его, свиридовские слова: "Русский народ, лишенный веры, обратился в раба, имеет рабскую психологию. Он потерял высокую цель - смысл своего существования. Как он обретет его?" Это не констатация свершившегося факта, скорее, крик души. Ибо, когда с экрана телевизора он слышит поношения русского народа и русской культуры, сразу же бросается на защиту: "Бывают времена, когда место художника в катакомбах... На поверхность творческой жизни всплывают совершенно сомнительные фигуры... В России как раз царят антинациональные, антирусские тенденции или, как их называют, "русофобские". Выразителями национальных настроений России служат люди, наподобие некоей m-m Боннэр..."

Вообще, по мнению Свиридова, перестройка возникла из желания двух мерзейших типов, гениально замеченных Михаилом Булгаковым, все между собой поделить...

"Швондер и Шариков - эпохальные новые типы, герои нашей эпохи... В руки этих героев попала Россия, с которой они обошлись беспощадно и жестоко... Первый из них представлял из себя воплощение идеи уничтожения Великой Православной Державы. Второй - воплощение низменности, порождение города... Это была накипь, гнилостные бациллы... Все это управлялось уже не русскими... Распространившись повсюду, решили "все поделить"..." Еще в семидесятые годы, задолго до крушения державы, он пророчески пишет о намечающемся бунте сытых, бунте советской буржуазии, желающей увековечить себя и свое могущество. "Бунт мелкой и мельчайшей (в том числе и советской) буржуазии. Она хочет достатка, комфорта и покоя, но его-то она не имеет". Уже в девяностые, размышляя о поколении Горбачевых и Шеварднадзе, приведших страну к катастрофе, Свиридов подводит итог предательской роли "шестидесятников", наконец-то дорвавшихся до власти и в политике, и в культуре: "Поколение "плесени"... Капризное, злобное, ничтожное поколение, задумавшее переделать ослабевший мир..."