Чтение онлайн

— Считайте, что все благополучно, — сказал мой начальник. — Петр Григорьевич никому не говорил, а мы не станем сообщать в ваш институт.

— И то верно, — сказал Чепуренко.

Дня через два Сережа мне говорит:

— Я навел справки. Студенты на практике получают либо стипендию, либо зарплату. Но раз ты никому не говорил, что получаешь зарплату, — можно не беспокоиться. Кто там станет тебя проверять? Да еще при нашем хаосе.

На нашем факультете — традиция: после проектной практики — экскурсия в Ленинград почти на весь август, а на обратном пути — несколько дней в Москве. Что может быть лучше для каникул — впервые, да еще с друзьями, побывать в Ленинграде и его пригородах? Скоро август, и вдруг мне предлагают на работе остаться еще на месяц. Из-за денег, хотя они очень не помешают, я бы не остался, но мне страсть как хочется окончить свой первый реальный проект, хорошо начатый и хорошо идущий. Я ни с кем не советуюсь — решать мне. Если будет война, а это будет страшная война, и я погибну, то какая разница — был я в Ленинграде или не был? Выживу или вдруг войны не будет — что я, не побываю в Ленинграде? Поколебавшись несколько дней в размышлениях, решил довериться чувству: поступлю так, как больше хочется. Прислушался к себе: больше хочется закончить проект, и я остался. Лиза расстроилась: как же, Петя в этом году совсем не отдохнет. Отец ее успокаивал: работа по душе лучше любого отдыха. Сережа помалкивал, но в его взгляде угадывались и удивление, и одобрение. Галя сказала:

— Ишь ты какой!

— Какой такой?

— Да вот такой.

Обычное дело — обмен впечатлениями о минувшем лете. На этот раз наш курс ездил на экскурсию, и впечатления главным образом о Ленинграде и немного о Львове. Борис Гуглий рассказывает:

— Мы знали каким трамваем ехать с вокзала. Вышли на площадь, видим — наш трамвай.

Побежали к нему и сходу — к площадке. Как у нас. Пожилой мужчина придержал даму и сказал ей: «Зачекай. Нехай бидло сiдає». Там садятся по очереди. Такой позор, хоть сквозь землю провались.

Архитектор Виктор Викторович, сокращенно Вик-Вик, руководивший проектами у гражданцев, молодой, застенчивый, часто краснеющий, рассказывает в кругу студентов:

— Жил я в частном пансионе. Хозяйка спрашивает — почему я не выставляю на ночь обувь за дверь? Я не сразу сообразил, в чем дело, и чуть не ляпнул «Чтобы ее украли?» Беру в буфете компот. У нас как подают? Без ложечки и блюдца. Ну, я по привычке — хап, хап, а косточки в кулак. Смотрю — все едят ложечками и ложечками кладут косточки на блюдца. И они, люди воспитанные, делают вид, что ничего не замечают. Такой конфуз!

Леша Возженов отзывает меня в сторону.

— Когда мы приехали, там работало много поляков — архитекторов и инженеров, а потом они один за другим стали исчезать. Когда я уезжал, жена одного из исчезнувших, — она тоже там работала, — попросила меня взять посылку, — там посылки за пределы Западной Украины не принимают, — и отправить ее мужу. Ну, ты понимаешь куда — в лагерь. Отказать я не мог, а теперь думаю: увидят мой обратный адрес и пришьют мне связь с врагами народа. Как ты думаешь?

— Не знаю, Леша, у нас все может быть. А ты на кого-нибудь имеешь зуб?

— При чем тут зуб?

— Если имеешь, — его адрес и укажи. Леша засмеялся.

— А ну тебя с твоими шуточками! Я серьезно спрашиваю.

— А ты не понял. Укажи липовый адрес.

— А ты бы взял посылку?

— Взял. Отказать было бы бесчеловечно.

— И отправил бы?

— Ну, раз взял, то, конечно, отправил бы. А ты все еще колеблешься?

— Да посылку я давно отправил, еще перед поездкой в Ленинград.

— Ну, и не мучайся. Ты же хорошее дело сделал.

А дело тут такое: если бы не отправил, может быть еще больше мучался. Об экскурсии все рассказы начинались с того, что в Ленинград ехали с пересадкой в Орше, а там штурмовали вагоны и соучениц втаскивали в окна.

У нас, градостроителей, архитектурным проектированием руководили, не считая аспирантов, Дмитрий Андреевич и Сергей Николаевич Турусов — лет тридцати с чем-то, высокий брюнет с большим лбом, красивый и представительный. О таких говорят — импозантный мужчина. Не знаю, работал ли где-нибудь еще Чепуренко, Турусов же иногда говорил: У нас к Гипрограде... Большой мастер антуража: когда брался за кисточку, деревья, люди, автомобили, даже облака у него получались, нам на зависть, эффектно стилизованными. В указаниях категоричен, не любит их обсуждений и возражений, иногда небрежен: сегодня скажет одно, следующий раз — противоположное.

— Сергей Николаевич, а прошлый раз вы сказали...

А ты сам думай! Единственный преподаватель, говоривший студентам «ты» и часто дававший почувствовать свое превосходство. Остроумен, резок и язвителен. Но всегда чувствует грань допустимого и если позволяет себе переходить эту грань в отношениях с одними, то воздерживается — с другими. Хорошенькая Света, поработав в группе Турусова, следующий раз оказалась в группе Чепуренко. На выставке проектов она, показывая Турусову на свои деревья, сказала:

— А правда сделано под Турусова?

Светочка, ты лучше делай под себя. Турусов — кумир многих студентов, они его окружают и ловят каждое слово. Некоторым и мне он несимпатичен: рисуется и любит производить эффект. Красуется — сказала о нем соученица. Артист — сказал о нем соученик. Турусов, конечно, это чувствует и никого из нас в свою группу не берет.

Объявлены списки групп, я — в группе Чепуренко. В семестре только один курсовой проект, но большой — генеральный план города. Просматриваю ситуационные планы городов, выбираю Полтаву и говорю Дмитрию Андреевичу, что хочу туда съездить.

— Дело хорошее, но командировки на обследование оплачиваются только для дипломных проектов.

— А я съезжу так, за свой счет.

— Вы в Полтаве не бывали?

— Не бывал.

— Поезжайте, но ничего не фотографируйте и фотоаппарат с собой не берите — могут быть неприятности.

— Фотоаппарата у меня нет. Я может быть что-нибудь зарисую.

— Тогда возьмите справку — кто вы такой и для чего находитесь в Полтаве. Круглую площадь, музей и, вообще, памятники архитектуры не рисуйте — их найдете в литературе. У вас есть где остановиться?

— А я от поезда до поезда. Дня хватит?

— Для общего впечатления — вполне, город не из больших.

Приехал среди ночи и чуть свет пошел в город. План его помнил и дорогу не спрашивал.

Направляясь в центр, увидел здание музея — бывшего земства. Когда-то его считали примером зарождающейся украинской национальной архитектуры, теперь называют образцом эклектики и потуг буржуазного национализма искусственно создать архитектуру, отличающуюся от русской и польской. Здание своеобразное, красивое и, действительно, чем-то ассоциируется с Украиной, а чем — определить не берусь и решаю поговорить с преподавателем истории архитектуры. В центре города, в середине известной круглой площади — известный монумент победы, возведенный к столетию польской битвы, окруженный зеленью. Не сомневаюсь — зелень была задумана партерной, но посадили деревья, они выросли, закрыли монумент, и он виден только из аллей, к нему ведущих. Теперь там парк с назойливой и безвкусной агитацией. Застройка площади — единый ансамбль и стиль ампир, но этот ансамбль заслонен парком, и видеть его можно только по частям. Обхожу площадь, любуясь этим ансамблем, и вдруг на углу главной улицы вижу четырехэтажный модерн явно -надцатых годов нашего столетия. Изувечен такой ансамбль!..

Старинные церкви, отдельные красивые дома, памятники, много зелени — парки, скверы, улочки, над которыми деревья сплелись кронами, но в целом застройка Полтавы ничем не примечательная, обычная для украинской провинции и даже убогая. А город в целом не просто красив, а очень красив. Его особое очарование — в раскрывающихся далях: долина Ворсклы, леса, луга, ветряк на далеком холме... Застраивая и реконструируя город, такие виды застраивать нельзя. Я стал их рисовать и помечать на рисунках — откуда этот пейзаж виден. Только открыл альбом — окружили зеваки — и дети, и взрослые. Сначала я отвечал на вопросы, но потом, — вопросы не кончались, — попросил не отвлекать меня — у меня мало времени, и вдруг услышал: