Чтение онлайн

— Нельзя ли мне поесть в столовой?

Получаю талон. Объясняют как найти столовую, и я рад, что никто не идет со мной за компанию — очевидно, все уже поели. Хочется есть, но я иду не в столовую, а на станцию Алчевск — не знаю, когда проходит единственный поезд Дебальцево-Миллерово, а спросить неудобно. В степи тепло и сухо, в небе звездно, на шоссе безлюдно, а на горизонте или за ним гулкое урчание фронта, а если обернуться, то и его полыханье.

Поздним утром или уже днем я — в Миллерово. Хочется есть. Вокзала нет — одни развалины. Касса занимает часть маленького барака, но ее окошко закрыто фанерной дверкой. Ни расписания, ни справочного бюро и никого в путейской форме. Немногие люди сидят и лежат возле кассы и возле барака. На привокзальной площади в будке-мазанке парикмахерская. Захожу побриться. Никого, кроме мастера — старого еврея. Он побрил одну щеку, и прозвучала воздушная тревога. Прошу добрить — не соглашается:

— Вы не знаете, что тут делается. Я сразу увидел, что вы приезжий. Пошли в убежище!

Скорей, да скорей же! Сейчас начнут бросать бомбы. — Он запирает дверь ключом и висячим замком. — В самый раз под шумок бомбежки обворовать этот салон. Пошли! Не беспокойтесь, после отбоя я вас добрею и освежу.

Сидим в щели. Взрывы бомб далеко, ближе, и один такой, что по стенам щели затрещала земля. Вышли и увидели: парикмахерской нет, — хибарка развалилась. Какая сила войны — это не стекло в окне выдавить!

— Скажите спасибо, что я не стал вас добривать, — говорит старик. — Я не в упрек, а так — никто не знает своей судьбы. Разве бомба не может попасть в щель? Но что теперь мне делать? Була колысь в собаки хата... Когда разбомбили вокзал, развалины разбирали. Не все, а так, частично, — может, что искали. А кто придет разбирать эти Помпеи? И что в них искать? Разбитое трюмо? Мне жаль мои инструменты... Молодой человек, вам надо умыться.

Вода — на перроне.

Смыл мыло, провел ладонью по одной щеке, по другой. В дороге небритыми теперь не удивишь, но с одной стороны бритый, с другой — небритый?!.. Надо идти в город. Заодно может быть удастся на базаре поесть. Заглянул в кассу — все как было. В раздумье оперся на полочку под окошечком и, как по заказу, дверка открылась, а надо мной — голос из репродуктора: «Поезд Москва-Баку. Есть свободные места». Нельзя упустить такую возможность.

Утром — Ростов. Вокзал разрушен. Хочется есть. Днем — Армавир. Объявлена большая стоянка, — кажется, — минут двадцать. Выбегаю на крыльцо вокзала, ищу глазами базарчик, удивляюсь домам в три и пять этажей и слышу: «Воздушная тревога. Поезд номер такой-то Москва-Баку отправляется». Выбегаю на перрон — поезд набирает скорость. Под непрерывный стук осколков и знакомый мелодичный звон разбивающегося стекла вскакиваю на подножку какого-то вагона, женщина-проводница почти втаскивает меня на площадку, и я вхожу в вагон.

— Вы ранены! — Я не сразу понял, что это относится ко мне. — Вы же ранены! Сядьте. — Кто-то подвигается, освобождая мне место.

— Я не ранен! С чего вы взяли?

Меня усаживают, вкладывают в руку зеркальце, направляют мою руку, и я вижу два маленьких осколочка, застрявших в скуле. Меня снова усаживают, кто-то запрокидывает мою голову, кто-то прикладывает и отрывает вату, прикладывает и отрывает, — наверное, вытирает кровь. Слышу острый запах йода и пекущую боль, кто-то прижимает вату и говорит: «Держите». Держу. Подносят бинт.

— Не надо! Само засохнет. Подумаешь — раны! Слышу голоса:

— Парень в рубашке родился.

Ох, не загадывайте! Когда кровь перестала течь, я встал, под добродушный смех окружающих ощупал себя сверху донизу, поблагодарил и пошел в свой вагон. Вещи мои целы. Поел я на базарчике при станции Прохладная, а утром и побрился. Ничто не напоминало войну.

Мама возмущена тем, что я их, то есть всех Аржанковых, не беру с собой, и никогда раньше на меня так не кричала.

— Чего ты молчишь! Чего ты молчишь! Я тебя спрашиваю!

— У тебя есть муж — он и должен позаботиться о своей семье. Хотелось сказать: мы же у тебя всего лишь квартиранты, но я промолчал и ушел. Федя ехать отказался наотрез.

— Тебе не ехать нельзя — у тебя нет выбора. И ехать надо поскорей. С тобой едет Марийка — это естественно. Но посуди сам — какой смысл мне отсюда уезжать? Тут пока еще жить можно: цены, хотя и поднялись, но доступны, я здесь как-то приспособился, и никто меня отсюда не гонит. А там нечего есть, грамм любого жира стоит рубль. Чего я туда поеду? Я тебе благодарен, что ты соблазнил нас Нальчиком, я тебе очень признателен, что ты, когда вписывал в удостоверение Марийку, не забыл и меня, но уеду я отсюда только в Харьков.

— Федя, но ведь немцы продвигаются.

— А ты заметил, насколько медленнее продвигаются? С прошлым годом не сравнишь. Они уже выдыхаются, и Кавказа им не видать.

Средств на дорогу у нас с Марийкой — никаких, но на толкучке любые ношеные вещи, — новых мы не видели, — невероятно дороги, и мы решили продать все, что можно. Продадим папины носильные вещи. Пригодился бы его меховой жилет, но что поделаешь, если это, пожалуй, самая дорогая вещь. У меня есть шинель — можно продать пальто. Федя пожертвовал брюки и пару верхних рубашек. Толкучка по воскресеньям, но зарядили дожди, и толкучки нет. Три года тому сезон дождей пришелся на август, в этом году — на июль. Марийка уже уволилась, а мы сидим в буквальном смысле слова ждем погоду, но события не ждут: оставили Ростов, отбили и снова оставили. Поезда в Москву из Тихорецкой поворачивают на Сталинград — это единственная железнодорожная линия, связывающая страну с Кавказом. Людмила Игнатьевна из Сталинграда приехала на Алтай, в какой-то Рубцовск — там теперь строится Харьковский тракторный.

Дожди как начались неожиданно, так и кончились, и в первое погожее воскресенье мы с Марийкой очень быстро продали все намеченное, накупили сала и сливочного масла, масло растопили и, получив дорожные хлебные карточки, готовы к отъезду.

— Бои уже в районе Тихорецкой, — говорю Феде, и остается нам одна дорога — через Каспийское море. Ты понимаешь, что это значит?

— А ты понимаешь, что немцев все равно остановят? Ты можешь представить войну без нефти? Если отдадут Кавказ — война проиграна, а тогда, вообще, какой смысл куда-нибудь ехать? Можно отдать Москву, как Кутузов отдал ее Наполеону, и все-таки войну выиграть, а Кавказ отдать нельзя. В конце концов, не дураки же в Кремле сидят — они прекрасно это понимают.

— Ты в этом уверен?

— Да ведь правительство — в Куйбышеве. Это что-нибудь да значит!

Пересадка на неизбежной Прохладной, и на следующее утро мы — в Махачкале. На площади перед морским вокзалом — бивуак тех, кто эвакуируется, а попросту — беженцев. На море ни дымка, ни паруса. Кассы закрыты, расписания нет, и никто ничего не знает. Оставив Марийку с вещами, я помотался в районе порта, снял комнату в полуподвале, и у нас устанавливается такой режим: с утра — на базар, с продуктами — на пляж, с пляжа — домой. С пляжа и из окна нашей комнаты порт виден хорошо — пароход не упустим. Цвет моря не синий, как Черного, не бутылочно-зеленый, как Азовского, а серо-синий. Интересно: каждое ли море имеет свой цвет? А в остальном – море как море, с прекрасными песчаными пляжами. Я хотел бы плыть в Астрахань — самый короткий путь. Марийка предпочитает Красноводск, чтобы оттуда заехать к Людмиле Игнатьевне, но это была бы дорога через всю Среднюю Азию и Казахстан, а из Рубцовска — почти через всю Западную Сибирь. На такое длительное, похожее на кругосветное, путешествие, имея направление в Челябинск, я не решаюсь: и так из-за нальчикских дождей сильно задержался. Мы, было, заспорили, но спохватились — глупо спорить: куда будет пароход — туда и поплывем. А если не достанем билетов или не будет парохода? — думаю я. Тогда придется ехать в Баку: там уж переправа через море, конечно, работает.

Прошло два или три дня. Утром проснулись и увидели в порту пароход. Помчались к морскому вокзалу — его штурмуют, даже не войдешь. Надо ехать в Баку, а пока идем по обратному маршруту — базар и пляж. Ближе к вечеру морской вокзал почти безлюден, хотя на площади перед ним народу много. Кассы закрыты. Вижу пустой коридор и двух военных, выскочивших из какой-то комнаты. У одного в руке — бумажка, другой засовывает револьвер в кобуру. Интересно! Подхожу к еще открытой двери. За столом — пожилой человек в морской форме с совершенно отрешенным выражением лица. Капли пота на лбу — не вытирает, посмотрел на меня и меня не увидел, наверное, не видит сейчас ничего. Я стою в дверях. Вдруг он увидел меня, попытался что-то сказать, вытирает пот, откашливается, и я слышу: