Чтение онлайн

–  Не… - сказал Василий, качнув головой, - есть которые невиданны, - оборотни есть… В ночную пору ходют… Я видел раз. Вот как крысы, а боле собаки, бурые.

–  Где же это ты видал?

–  Недалече от Москвы видал. Шел по дороге, а она бежит. Слышьте - вдруг насторожился Василий.

Слышно было, как сбоку, где заворачивала река, кто-то переплывал реку и вздыхал.

–  Чего это??… Берите ружье скорей!

Мы оба вышли из палатки. Что-то забелело вдали.

Я подошел к костру и подбросил хворост. Костер осветил все вокруг. Вдали, на реке, как-то прыгая, шло к нам белое…

–  Лошадь, - сказал Василий.
– А может и не лошадь.

Что- то неприятное было в этой прыгающей лошади. Она остановилась и издали смотрела на нас.

–  Ишь, чего тут… - сказал Василий, - откуда лошадь? Стрельните разок, попугайте.

Я выстрелил из ружья вверх, и лошадь повернула и пропала в лесу.

–  Ишь, чего тут есть… Да, тут уж не поспишь…

–  Лошадь, - говорю я, - на ногах-то путы у нее, знать, отбилась, из «ночного» ушла.

–  Да, да… - сказал Василий, покачав головой, - чего тут Константин Лисеич, - место такое нашли… Пугает нас, значит, более ничего.

–  Как пугает, да что ты, Василий?

–  Эх, оно-то?… В лошадь обернет, а то во што хочешь.

–  Что ты, Василий, сколько раз ты один в лесу ночевал, сам же мне рассказывал… и веришь в оборотней.

–  Есть оборотни, есть… не говорите… Это не лошадь, да и место здесь дикое - горы, лес, ямы… Чего еще? Их здесь жительство…

Костер потухал. Я пошел в палатку и лег на постель.

–  Ну, спите, - сказал Василий, - а я посижу… А то чего бы не было…

–  Ерунда, ложись спать, Василий…

* * *

Я проснулся рано, чуть свет. Над обрывом, среди елей, розовели как длинные ленты, утренние облака. Роса лежала на травке у леса. Вдали над заводью реки, белой полосой тянулся туман.

Василия не было. «Искупаюсь - думаю я, - вода теплая, все дно видно, песок». До чего хорошо, боже! Верхушка горы, лес, освещаемые солнцем. Непрестанно кукует кукушка, трещит коростель. Вижу снизу с реки по берегу, идет Василий с удочкой. В руках у него висит, блестя чешуей рыба.

–  У-у-у, - крикнул я пострашней.

Он остановился и опять пошел.

–  Василий!
– кричу я.

Он бежит ко мне и говорит:

–  Ну, и рыбы здесь, что! Глядите-ка!

И он поднимает леща и головлей. Рыба отблескивает всеми цветами, на фоне густых елей леса.

–  Может, это оборотни?
– с улыбкою говорю я.

Василий смеется, как-то шипя, и пальцем поправляет усы.

–  Да вот ведь чего. Ночью робь берет. А сейчас - все прошло. В ночи-то есть эта… нечисть. Верно, есть. Вона лошадь-то, тута. Эвона она. Ноги у нее спутаны, а ночью-то страшно. Заблудилась, что ль, кто знает? Сейчас костер подпалю, - говорит Василий.
– Чай сготовлю.

Как приятно ходить по траве босыми ногами. Мелкая травка на бережку. Палатку осветило утреннее солнце.

Я бы хотел всю жизнь жить так. Какая красота, воля! Воздух утра несет ароматы леса, цветов! Какой свежестью пахнет река! На заводи блеснула большая рыба - рядами пошли длинные синие полосы по ровной, как зеркало, воде.

Белая лошадь со спутанными веревкой передними ногами, прыгая, подошла к палатке. Старая лошадь. На одном глазу бельмо.

–  Смотри, Василий. Оборотень-то, - показал я на лошадь.
– Старая она, больная.

–  Да вот, поди. А ночью - страх, и все так, - говорил Василий, разжигая костер. Потом повесил чайник и рассмеялся.

–  Чего ты?
– спросил я.

–  Верно - чудно. День и ночь. Все разно. Ночью - жуть, а днем - радость. Вот что я вспомнил. Допрежь-то спознался я с одной. Баба молодая, хороша. Зубы белые, глаза чисто вот вишни черные. Был я парнишка молодой. На лесном складу служил в Зарядье. Ну и она там при конторе была. Прислуга, значит. Только на меня поглядывает, да и говорит: «Приходи, Василий, чай пить ко мне в сторожку, попозже». Пришел. Она меня и пирогом и колбасой, да и вино подносит. А я не пил тогда. Молод. Ну и начала меня по голове гладить да целовать. «Не бойся», - говорит, - и лампочку задула. Темь. Маленько от окна свет ударяет. Она прямо вот на меня смотрит. Я гляжу. Видать немного лицо-то. Гляжу, а зубы у нее большие, чисто вот у лошади. А глаза черные, чисто черт! Как я от нее вырвусь - да в окно! И бег, вот бег! Вот до чего в ночи страшна показалась… А днем глядеть - ничего. Днем она прямо вот - чисто картина, хороша.

Песчаный обрыв, освещаемый солнцем, отражался в речке. Я начал писать. Лошадь стала у речки передо мною. Ее худоба, замученный вид был так печален, все ее существо выражало одну скорбь. На содранной и больной спине сидели мухи, и она встряхнула кожей. Я встал, взял дождевое пальто и покрыл ее.

Пока я писал картину, лошадь стояла рядом, дремала. «Отслужила ты службу людям, - подумал я, - старая, брошенная».

В это время на горе, над обрывом, кто-то крикнул:

–  Эва! Вот она, стерва, иде.
– И я увидел двух крестьян: молодого парнишку и седого старика.
– И-и, Пронька, нб веревку, я сейчас сойду…

–  Ваша лошадь?
– спросил я старика.

–  Наша, да вот неделю ищем. Ишь, стерва, пропала, не хоцца помирать-то. Постой, ноне шкуру сымут. Буде гулять. Живодер ждет. Бери, Пронька, привяжи.

И Пронька завязывает веревку на шее лошади.

–  А сколько живодер-то платит?
– спросил я.

–  Чего, известно… Трешник.

–  Продай мне ее, - говорю я.
– Я тебе полтину накину.

–  А тебе куда она? Она опоена. Где ж, ей не встать. Дарма ест. Чего тебе в ей?

–  А тебе-то что? Я куплю. Жалко, что ль, тебе?

–  Чего ж, бери. Только вот живодеру-то я уж сказал.

–  Ну, скажи - не нашел, издохла в лесу.

–  Этто верно. Мы и думали - сдохла.

–  Василий, - говорю я, - лошадь-то эту я купил. Ну-ка, поднеси деду стаканчик.

Василий налил стакан водки, а я заплатил деньги за лошадь. Старик выпил стакан, крякнул и, закусывая, как-то деловито посмотрел на меня серыми глазами и сказал:

–  Слышь. Драть кады будешь шкуру-то, с живой норови. Кожа-то крепче будет…

Свое

Недалеко за рекой, на мшистом бугорке, у Феклина бора, росли зеленые елочки, веселые, маленькие, так густо росли друг к другу. Это был миниатюрный лес, как игрушечный. А под этими елочками лежал яркий, пушистый мох.

И мне захотелось выкопать большой кусок земли с этим леском и посадить его в большой ящик вместе со мхом и мелкой травкой. Думал, что зимой буду смотреть у себя в комнате на этот кусок красоты. Зимой - снега, и нет этой радости лета, которая щедро украшает землю. Я уже заказал ящик из цинка, рассчитывая на глубину земли в полтора аршина, чтобы корням мелких елочек было свободно расти. Думал: «Буду поливать зимой и увезу в Москву непременно. Возьму песку и внизу сделаю проточную воду, как и здесь, где они растут; сделаю речку». Но моей затее помешал театр, работа, а там ударили холода.