Консьянс блаженный
Шрифт:
Обычно люди спорили из-за мест на посиделках, но только не с Консьянсом; если бы кому-нибудь вздумалось его обидеть, вся деревня, любившая своего бедного блаженного, поднялась бы, чтобы отомстить за такую обиду, а вот у Бернара место оспаривали, ибо, будучи простым четвероногим, он не находил ничего уж такого занятного ни в песнях, ни в танцах, ни в играх и, занимая немалое место, не только не помогал собравшимся, но изрядно им мешал.
Однако в этот вечер для него сделали исключение: все знали, что пес доставил каштаны из Виллер-Котре в Арамон, чтобы украсить ими праздничный стол.
Вечеринка удалась. Она удалась благодаря тем проявлениям человеческого тщеславия, которые, согласно утверждению древнеримского поэта Лукреция, удваивают счастье.
Погода стояла сумрачная, холодная, ветреная, и, укрывшись в погребке, согретые уютным теплом, парни и девушки слушали, как свистит ветер в ветвях, срывая с них пожелтевшие листья, которые кружили в воздухе, словно ночные птицы, совершающие мрачный полет.
Каждый занимал в погребке то же самое место, что и в прошлом году. Две-три такие же скромницы, как Мариетта, надеялись остаться всего лишь простыми зрителями игры и предусмотрительно принесли с собой прялки, чтобы не сидеть без дела.
Подобного рода вечера всегда начинались песнями, порою несколько легкомысленными в своей наивности; но, как известно, стыдливость сельских девушек потревожить не так легко, как стыдливость городских барышень, и то, что последних бросает в краску и заставляет отвернуться, у первых обычно вызывает только искренний простодушный смех.
Кому начинать петь, решал жребий; все знали, что Мариетта всегда вежливо отказывается играть активную роль на посиделках, а потому в жеребьевку ее не включали.
Бумажки с именами присутствующих были брошены в шляпу. Ее принесли Консьянсу; простодушный Консьянс запустил туда руку и извлек бумажку с именем Катрин.
Слушать, как поет Катрин, для всех было большой радостью. Катрин не только знала самые красивые песни, но и пела их в той манере, какую она усвоила на спектаклях в Париже, посещая их вместе с хозяйкой, по ее словам очень к ней благоволившей.
Так что Катрин не приходилось упрашивать. Она приглашала девять своих подруг, и десять девушек брали друг друга за руки; каждая получала условное имя, передаваемое по кругу; их руки раскачивались ритмически вперед-назад; хоровод плавно кружился, и слегка металлическим голосом Катрин начинала очередную песню, мелодию которой, к сожалению, мы воспроизвести не можем, зато приводим ее слова:
Было нас десять подруг на лугу; Замуж пора всем. Ручаться могу: Была там Дина, Была там Лина, Была Сюзетта, была Мартина, Ах-ах! Катеринетта и Катрин. Была там юная Лизон, Была графиня Монбазон, Была Мадлен, Была Дю Мен. Сын короля проезжал в добрый час, Всех до одной поприветствовал нас: Поклон Дине, Поклон Лине, Поклон Сюзетте, поклон Мартине, Ах-ах! Катеринетте и Катрин. Поклон молоденькой Лизон, Поклон графине Монбазон, Поклон Мадлен И поцелуй Дю Мен. Нас поприветствовал всех до одной, Всем по колечку дал принц молодой: Колечко Дине, Колечко Лине, Колечко Сюзетте, колечко Мартине, Ах-ах! Катеринетте и Катрин. Кольцо молоденькой Лизон, Кольцо графине Монбазон, Кольцо Мадлен, Брильянт Дю Мен. Всем по колечку нам принц подарил, Всех нас отужинать он пригласил: Яблоко Дине, Яблоко Лине, Яблоко Сюзетте, яблоко Мартине, Ах-ах! Катеринетте и Катрин. Яблоко юной Лизон, Яблоко Монбазон, Яблоко Мадлен И апельсин Дю Мен. Всех нас отужинать принц пригласил, А после ужина спать уложил: В солому Дину, В солому Лину, В солому Сюзетту, в солому Мартину, Ах-ах! Катеринетту и Катерину. В солому юную Лизон, В солому Монбазон, В солому Мадлен, На ложе мягкое Дю Мен. Всех до одной нас он спать уложил, С зарей по домам разойтись предложил: Прощай же, Дина, Прощай же, Лина, Прощай, Сюзетта, прощай, Мартина, Ах-ах! Катеринетта и Катрин. Прощай же, юная Лизон, Прощай, графиня Монбазон, Прощай, Мадлен! Останься здесь, Дю Мен!Хоровод Катрин имел большой успех у парней и девушек, чего нельзя сказать о Бернаре: словно протестуя против фривольности последних двух куплетов, он поднял морду, обеспокоенно посмотрел на дверь и протяжно завыл.
Нечего и говорить, протест такого рода отнюдь не нашел поддержки у развеселившейся компании, которая велела Бернару помолчать, и кто-то уже требовал вторую песню.
Бумажки с именами присутствующих снова бросили Консьянсу в шляпу, и юноша, по-видимому встревоженный больше остальных воем Бернара, запустил туда руку.
На этот раз он извлек бумажку с именем Бастьена.
Чем-чем, но просьбой исполнить песню смутить Бастьена было невозможно: в запасе у него имелся целый репертуар, но репертуар особого сорта, и потому даже девушки, вовсе не слывшие недотрогами, обеспокоенно ждали, какую же песню собирается спеть гусар.
— Ха-ха! — откликнулся тот, покручивая ус, — значит, это мне выпал жребий спеть вам песенку.
— Да, да! — подтвердили девушки, — но только хорошую, не правда ли?
— Конечно же, хорошую, — согласился Бастьен, — я ведь никаких других и не знаю.
Среди присутствующих прошел шепот недоверия.
Бастьен, чтобы успокоить публику, без промедления громким голосом затянул такую песню:
В боевом строю гусары, Рен-тен-тен! В боевом строю гусары, Рен-тен-тен! В сапоге одна нога, а другая — без; Где тебя, гусар-бедняк, так мытарил бес? Рен-тен-тен!И тут настроения протеста, наметившиеся при первых же словах, вырвались наружу.
— Ах, господин Бастьен, — попросили девушки, держа друг друга за руки, — пожалуйста, какую-нибудь другую, другую!
— Как другую?!
— Да, да, другую, сделайте милость.
— А почему другую? — полюбопытствовал гусар.
— Да потому, что эту мы знаем, — объяснили парни, — ты нам пел ее уже больше десяти раз.
Бастьен, сдвинув брови, повернулся к молодым людям:
— Допустим, я ее пел уже десять раз, а если мне хочется спеть ее и в одиннадцатый?
— Дело твое, Бастьен, но и мы вольны уйти, чтобы ее не слышать.
И два или три парня сделали шаг к двери.
Бернар, похоже, был на стороне протестующих, так как снова поднял морду и стал выть еще дольше и мрачнее, нежели в первый раз.
Души всех присутствующих словно содрогнулись.
— Господи Боже, — вскричала Мариетта, — уж не умирает ли кто-нибудь неподалеку?
— Не заставишь ли ты помолчать свою собаку? — воскликнул Бастьен, обратившись к Консьянсу.
— Я могу приказать Бернару: «Держи Бастьена!», когда Бастьен тонет, — ответил Консьянс, — но не могу сказать: «Бернар, замолчи!», когда Бернар хочет говорить.
— Ах, вот как, ты не можешь заставить его замолчать, — процедил сквозь зубы Бастьен, — я сам за это возьмусь, если ему вздумается завыть еще раз.
— Бастьен, — сказал Консьянс самым убедительным тоном, — советую вам: никогда не трогайте Бернара.