Чтение онлайн

Лишний портрет был снят.

История хоть и получила некоторую огласку, но весьма кулуарную: на чердаке находился узкий круг лиц, и всем было однозначно, особо, указано.

Однако в десять утра тем не менее обкомыч двигать с трибуны речугу не мог: очень болели ребра, грудь и поясница.

Текст толкал в публику первый зам по идеологии.

Обкомыч ограничился лишь срывом под бурные овации покрывала с памятника.

Ткань спала, и бурные овации довольно плавно превратились в гомерический хохот многотысячной толпы.

Обкомыч оглянулся на статую – все было путем. И что смеются? Ничего не понимая, он обалдевал, теряя, казалось, последний рассудок и связь с народом – заодно.

Первый зам по идеологии выручил – склонился подобострастно к уху, объяснил: Владимир Ильич Ленин был при двух кепках: одна – в руке, вторая – на голове.

Белова с Тренихиным подняли с постелей в половине одиннадцатого утра, дали на сборы минуту, и по одному, на двух черных «Волгах» – на задних сиденьях промеж двух «ребят» – перевезли в уютные компактные помещения при областном Управлении КГБ.

После четырех или пяти допросов, следовавших один за другим, им посулили пятерик и, запихнув их вместе в одну камеру, надолго забыли о них.

Что их спасло тогда – непонятно.

Но через несколько дней, внезапно, их вызвали к старому, умудренному полковнику. Полковник, абсолютно не перебивая, выслушал всю их пемзенскую одиссею от начала до конца со всеми подробностями и лирическими отступлениями.

Выслушав, он, не задав ни единого вопроса, только чуть брезгливо поморщившись, с ленцой и томностью в движении махнул на них ручкой – кыш, дескать!

Их отвезли на вокзал, сунули в зубы две боковые плацкарты до Москвы и проследили за тем, что они оба отбыли из города именно с этим поездом и именно на тех самых плацкартах.

Платками им вслед не махали.

Обошлись и без духового оркестра.

Денег за проделанную работу им, разумеется, не заплатили ни копья. Не сочли нужным.

Ладно. И то хлеб!

Ведь мастерам Барме и Постнику, построившим собор Василия Блаженного на Красной площади в Москве, в награду за эту работу их современник – тогдашний московский обкомыч – приказал выколоть глаза.

Чтоб служба медом не казалась. Чтоб не смогли такой же сбацать еще раз – для другого какого обкомыча.

Да, были времена!

Но что это? Ночь на исходе, а сна – ни в одном глазу.

Белов вновь перечитал заглавие своих чистосердечных признаний – «Тренихин. Восемь акварелей и подпись „Николай Белов"».

Вздохнув, он перелистал исписанные страницы блокнота и принялся за очередную – чистую.

– Слышал новость? – Борис ввалился в избу ровно в два, к обеду.

– Нет. Что случилось?

– Обедать мы не будем, друг Коляныч! Идем на свадьбу. На, глянь-ка!

Борис с размаху, веером пустил из папки по столу перед Беловым восемь чудных акварелей: вдова Аглая у колодца, излучина реки Шорохши, разбитый старый мост, стадо на лугу, колодец с журавлем, кузнец на мотоцикле.

– Ровно восемь! Восемь – это два умножить на четыре! Четыре это вот как ты сказал: водка, самогон, похмелка, отмоканье. И подпись, видишь – «Николай Белов»!

– Я «Н. Белов» подписываюсь, не похоже. Все это просто глупое ребячество, Борька!

– Почему? Ведь я тебе обязан, по гроб жизни, вспомни! Я проваливал панно в горкоме, в Переславле в восемьдесят четвертом? Ты половину, больше половины мне тогда слепил, чтоб я не рухнул в сроках! Долг платежом красен!

– Чего ты вспоминаешь, Борис! Ведь то была халтура – к партконференции. А это персоналка. Моя, понимаешь? Не наша с тобой, а только моя!

– Без разницы, бросай воду мутить! Пойдем, пойдем на свадьбу!

– Нет, не пойду!

– Да вот же, вот они лежат: четыре дня работы! Все сделано в стиле художника Белова. Я специально – видишь? – под тебя же лепил, Колька! Старался.

– Ты не умеешь лепить под других. В любой твоей работе виден ты. И только ты, поверь уж на слово.

– Да ладно, ты мне льстишь! И ты кожей чувствуешь стиль. А критики – козлы как на подбор – им что Пикассо, что Врубель. Они только морды ученые кирпичом делают. А как ты – из них никто в колбасных обрезках не рюхает.

– Ну, не надо! Тотчас же раскусят. Да мне и жаль-то было б – это, например. – Белов залюбовался акварелью. – Ведь это высоко, Борис. Ты не понимаешь, что сам рисуешь, остолоп.

– Ну! – согласился Борька. – В этом не рублю, это так. Я мастер по вдовам.

– Я не пойду! Не смотри на меня так. Сказал: не пойду!

– И не стыдно тебе, гад? Я полдня старался. Сначала я пошел на речку. Ну, сел под куст, достал бумажку, стал музу призывать. Нет, не идет, сволочь – испугалась, может, чего-то – не знаю, но тужусь-тужусь: нету вдохновенья! Постой, блин, думаю! Сегодня с Колянычем мы все равно нажремся! Безотносительно к привходящим, так сказать. – Борис осекся, посмотрев в глаза Белову, и тихим, виноватым голосом сказал: – Я не хотел тебя, Коля, обидеть...

– Ладно. Пойдем на свадьбу, – так же тихо сказал Белов. – Но это... – он указал на акварели, – это ты забери.

– Коляныч, друг! – Борис обнял его. – Гуляем!

Следующий раз эта тема всплыла уже только в Москве, в сентябре, буквально за десять часов до открытия вернисажа.

Лена, помогавшая ему, пробежала кончиком карандаша по списку экспозиции.

– Сто пятьдесят две. Еще осталось восемь.

– Да где ж я их возьму? Я выгреб все подчистую: в мастерской одни подрамники остались, даже рам нет.

– А у тебя еще есть, там же, в розовой папке.

– Там нету ничего.

– Да вот же! – Лена открыла папку, которую Белов хоть и таскал везде с собой, но только для представительности – никогда ей не пользовался. – И ровно восемь – точь-в-точь. Прямо как по заказу!

– Вот гад! Он все-таки подсунул!

– Кто?

– Да Борька же! Тренихина работа.

– Которая из них?

– Абсолютно все.

– А подписи – смотри вот – «Николай Белов»!

– Да Борька их и подписал. Я «Н. Белов» подписываюсь...А, ладно, вешай их! – решился вдруг Белов, махнув рукой.