Чтение онлайн

— Дороги идут только по рекам. Летом после четырех часов дня вода с ледников прибывает, и в ущельях опасно. Ты это знаешь, — сказал он. — Не всегда можно подняться наверх и спастись от половодья. Все зависит от грунта. Но я беру с собой Джанмурчи. По цвету воды он определяет почти безошибочно почву перевалов. Поэтому мы всегда вовремя можем свернуть в другое ущелье и всегда будем знать, можно проехать или нельзя.

Он задумался и замолк. Потом с ясной улыбкой закончил:

— Конечно, мы сильно рискуем. Ведь все это очень гадательно, но, как ты видишь, у нас есть надежда проехать. И на каждой контрабандной тропе, которую мы пересечем, нас будут ждать менее, чем во Франции. Соревноваться мы будем каждый день, каждый час. Ты ведь знаешь, как быстро в горах распространяются слухи, но двигаться мы будем только шагом.

Он с сожалением вздохнул и добавил:

— Ты ведь сам знаешь, что по этим горам не очень-то расскачешься.

В дверь постучали, и Джанмурчи шагнул через порог.

— Чего тебе? — спросил Кондратий.

— Командир, я пришел говорить с тобой.

— Послушай, сейчас ночь. Мы поговорим завтра.

— Не гони его, Кондратий, он зря не придет, — сказал Будай.

— Тюра, я пришел с тобой говорить о крови.

— Сядь и говори скорей, в чем дело, — устало перебил командир полка.

Джанмурчи важно сел и, не спеша, спросил:

— Какая кровь у твоих лошадей?

— Я езжу, на породистых лошадях, ты ведь это знаешь, — не теряя терпения, отвечал Кондратий, но в голосе его был легкий упрек, потому что он устал до последней степени.

— Хорошая лошадь, у которой хорошая кровь, — упрямо сказал Джанмурчи, хотя никто с ним не спорил. — Командир, — продолжал он, — сейчас в тюрьме сидит Алы, сын Джантая.

— Я знаю, — со скукой сказал Кондратий. — Из-за этой новости ты вламываешься ночью ко мне и не даешь спать?

— А в чем дело? — спросил Будай.

— А это все та старая разбойничья история, которую ты знаешь.

Кондратий не стал продолжать, потому что Джанмурчи страстно его перебил.

— Старый Джантай — хороший человек. Русский пристав его жену взял. Самого крепко бил. Зачем? Джантай пристава убил, в горы ушел. Тридцать пять лет в горах живет. Теперь говорят: Джантай — плохой человек!

— Он — разбойник, — сказал Кондратий.

— Зачем за пристава заступайса? — яростно спросил Джанмурчи.

— Болван! — закричал взбешенный Кондратий и подбежал к проводнику.

Однако Будай схватил его поперек туловища и удержал.

Джанмурчи дружелюбно засмеялся:

— Теперь моя глупая голова понимает все. Командир не любит пристава. Джантай — тоже не любит. Джантай не знает, что пристава нету. Он сидит и боится.

— А зачем он стрелял в пограничников? — спросил Кондратий.

— Когда нападают, надо стрелять, — рассудительно ответил проводник. — А в кого Джантай не стрелял? В казаков стрелял, в купцов стрелял.

— Зачем ты все-таки пришел? — миролюбиво спросил Кондратий.

— Я хочу сказать тебе, чтобы ты поехал к Джантаю. Нам это по дороге. Поезжай, поговори, и Джантай больше не будет разбойником, когда узнает, что пристава больше нет.

— Что же он за девять лет не узнал?

Джанмурчи взволнованно встал с места.

— Нет, иншаллах! Он этого не знает. До Джантая при месяца пути. К Джантаю можно проехать только летом. Кругом него коровы, быки, лошади. Кого будет спрашивать?

Кондратий продолжал насмешливо улыбаться, и Джанмурчи вдруг неистово завопил на весь дом:

— Ты к нему человека посылал? Ты ему сказал?

Потом, сразу успокоившись, он презрительно протянул:

— Даже дороги никто не знает к Джантаю.

Он кивнул головой на Будая и продолжал:

— Пограничники дорогу к Джантаю искали. Туда ехали шагом, а назад, у кого коней не было, десять дней бежали впереди конных.

Потом он успокоился и, как бы извиняясь за свою выходку, тихо добавил:

— Джантай не знает, но его сын Алы, который сидит в тюрьме, он знает.

— Алы — мальчишка, — сказал Кондратий, — пока он у меня в руках, Джантай скорее сдастся. Я слышал, он его любит.

— Алы — не мальчишка. Алы — большого рода Арыков [8] . Арык-Аксуяк — белая кость — аристократ. Когда Джантай с вами воевал, Алы тоже воевал. Он джигит. Какой он мальчишка?

Проводник встал с места и торжественно заговорил?

— Арык был пастухом киргизских племен. Арык имел такое сердце, что ездил без дороги. Он имел такую голову, что запоминал и называл горы.

Будай и Оса скептически улыбались.

Джанмурчи продолжал:

— Ты поедешь туда, где нет дорог. Твой конь будет идти, где никогда не были люди. Возьми Алы. Он — арык. Он никогда не пил вина, не курил табаку. Он чует дорогу, как волк. На скаку он сбивает ворона пулей из ружья. Возьми Алы, и ты приедешь в долину его отца. Старый Джантай поверит тебе и придет на русскую пшеницу.

— Так ведь ты сам будешь у меня проводником, да еще, кроме тебя, несколько красноармейцев из разных районов — они такие же киргизы, как твой Алы, и дороги знают ничуть не хуже.

— Мои глаза никуда не годятся перед его глазами. Он знает все дороги. Кроме того, он знает все, что знают архар и волк.

— Хорошо, я подумаю.

— Почему тебе его не взять? — спросил Будай. — Лишний хороший проводник не повредит.

— Ты думаешь? — переспросил Кондратий. — А если он заведет в засаду?

— Нет, этого не может быть, — сказал Будай. — Скажи Алы, что ты едешь к нему в гости. И ты будешь в полной безопасности.

Кондратий секунду подумал, потом сел к столу и написал записку.

— Возьми это и отнесу на гауптвахту, — сказал он Джанмурчи и тут же прибавил: — А он не убежит?

— Куда побежит арык? — гордо сказал Джанмурчи. — Разве он заяц?!

— Ну, хорошо, ты мне надоел, — проворчал Кондратий, и Джанмурчи, почтительно поклонившись, взял записку и исчез за дверью.

— Уже день, нам пора, — сказал Кондратий.

Он задул оплывшую свечу, распахнул ставни и вышел из душной комнаты. Солнце ослепительным светом заливало деревья и двор. Оса с наслаждением вздохнул всей грудью. Черные, будто малеванные, тени тополей легли на тесовые крыши. Тополя лопотали серебряными листьями, радостный гам наполнял весь двор. Погрузка уже началась. Как всегда перед выступлением, Кондратий испытывал легкое радостное волнение. Он чувствовал себя, как охотник перед большой охотой. Но теперь в присутствии Будая он сдерживал радостную улыбку, Между ними не было сказано ни одного слова, но Кондратий чувствовал, что Будай всей душой рвется с ним. Поэтому он пожал его большую руку, которая от горя стала бессильной и дряблой, и сказал: