Чтение онлайн

– Понятное дело, надо домой, – вторил ему театрал. – Домашние заждались. Мать пишет: болеет; сын стал плохо учиться, некому на него цыкнуть, твердое мужское слово сказать.

– И то верно, – согласился тот, что был в красной футболке. – Мои вторую осень сад без меня убирают. В письмах их инструктирую, что солить, что мариновать. Эх, сейчас бы грибочков маринованных, огурчиков пряного посола домашних!

– Ну, Петрович, ты закусь хорошую назвал. А вот и бутылка! – Светлобородый извлек из-под кровати штоф «Флор де Канья». – Мы его «Хлор с Диканьки» зовем!

Они наливали в стаканы ром, чистили и ломали на дольки большой, брызгающий апельсин. Пили за гостя, за успех его журналистской работы, за Москву, за госпиталь, за никарагуанскую революцию, за вулкан Сан-Кристобль. В палатке стало ярче, звонче. Слепящим светом отливал хромированный вентилятор. Шелковисто струилась русая борода. Хозяева, заманившие Белосельцева в палатку, уже не расспрашивали его, но сами выговаривались, дорожили его свежим вниманием. А он, слушая их наивные излияния, ждал, не появится ли вдруг Валентина. Между ними, он это чувствовал, установилась безымянная, требующая словесного выражения связь. Накопились необычные, невысказанные переживания, которые требовали хотя бы нескольких фраз, после чего их общение могло навсегда прекратиться или, напротив, получить нежданное продолжение. Этими переживаниями были – случайное прикосновение во сне, над океаном, и странная галлюцинация в Шеноне, и суеверное упование, когда пролетали над бирюзовой кубинской лагуной, и мгновенный страх за нее, когда в воздухе приближался огненный клок самолетной обшивки, и когда вдруг подумал о ней в разрушенном соборе, подбирая с земли цветные стеклышки витража, и сегодня, во время их неожиданного свидания, когда накладывала на его больное плечо тугую повязку, низко склонившись над ним, и несколько минут назад, когда он проснулся и увидел огненно-красную, грозную гору. Все это сложилось в сложную, бессловесную череду их отношений, выстроенных из случайных совпадений, которые требовали хотя бы краткого между ними объяснения.

– Конечно, здесь трудно русскому человеку, до чертиков устаешь, – продолжалась исповедь. – Все время жара, жара, днем и ночью. И влага. Видите, белье не просыхает, спим на сыром. И вдобавок москиты чертовы! Как ни береглись, а малярией почти все переболели, некоторые на ногах. Перегрузки бешеные, дома нет таких. Граница рядом, кругом война. Раненых то и дело привозят. Вчера оперировали с осколочным ранением. Вот и сдают нервишки!

– Нервы, конечно, сдают. Толчемся на этом пятачке, все вместе, все скученны. Ни развлечений тебе, ни разрядки. Только эта «хлорка диканьская». Иногда вспылишь, на соседа ни за что набросишься. За территорию госпиталя – ни шагу. Есть сведения, «контрас» за нами следят, могут подстрелить, похитить. Иной раз думаешь, взял бы машину, врубил скорость, дунул по шоссе, как у себя под Калугой, чтобы березки замелькали. Нельзя, чужая страна. Вот и спим с автоматами.

– А я что заметил! Как психика здесь меняется. Первый месяц – прилив энергии, все интересно, все возбуждает. Люди, климат, даже опасность, будто в интересном путешествии находишься. На третий месяц – спад. Начинаешь скучать по дому. Всякие тревожные мысли приходят. Может, кто из стариков заболел. Может, с женой нелады. И точит, и точит бессонница. На восьмой месяц – взрыв. Пик раздражения. Ссоры, обиды, каждый другого сторонится, тяготится, и это, конечно, на работе отдается. На девятый месяц и это проходит. Загоняешь в себя усталость, говоришь себе: «Надо!» – и вкалываешь, стиснув зубы.

– Канадцы из Красного Креста сюда приезжали. «Ну, русские в таких условиях и месяца не продержатся». А мы второй год живем, дело делаем, и вроде неплохо.

Полог приоткрылся, и вошел Колобков. Мгновение, от порога, всех внимательно, зорко осматривал, словно оценивал царящее настроение, тайно тревожась за вверенных ему переутомленных сослуживцев.

– Давайте к нам, Николай Спиридонович, по чарочке «хлорки»!..

По тому, как пустили его в свой круг, как с шуточками налили стакан, было видно, что Колобков здесь любим. Здесь не просто коллектив умелых спецов, но тесное братство, проверенное в трудах и опасностях.

– Ну что, други! – Колобков поднял стакан. – Думаю, все согласны, что отсюда, от Кордильер, лучше стали понимать, что такое твоя земля, твоя Родина, твой Союз. Какой он великий, могучий и какая славная доля – ему служить. Давайте, друзья, за Родину!..

Все потянулись, чокнулись, серьезно и радостно. Выпили, помолчали в просветлении, словно каждый вспомнил свой дом, своих милых. Белосельцев любил их, чувствовал, какие они все одинаковые, возросшие на едином корню, на едином служении, на едином для всех уповании.

– Что-то мы все говорим, говорим, а гостю нашему слова сказать не даем, – произнес бородач. – А ведь он чуть не вчера из Москвы… Ну как там она, Москва-матушка? – снова с ласковым выражением синих умиленных глаз повторил он.

И еще продолжал улыбаться, когда близко, за стенами шатра, прогремела автоматная очередь. Еще и еще.

– Что за черт!..

Вскочили, кинулись к выходу. Белосельцев за ними, зацепившись за чей-то баул. Горела во тьме высокая, водянисто-сверкающая лампа. В ее свечении метались прозрачные слюдяные насекомые. Из всех палаток выскакивали врачи – мужчины и женщины. Вслушивались, вглядывались. И снова близко, за чертой света, за больничными шатрами, казалось, на невидимой луговине, где днем паслись два теленка, простучала очередь и ахнул, раскатился взрыв – должно быть, от гранаты. В ответ на эти лязгающие, долбящие звуки из госпиталя, из лечебных, поставленных на воздухе палаток понеслось голошение. Вначале тихое, похожее на поскуливание причитание, потом все сильней, истеричней. Переходило в женское истошное стенание, вой. Сквозь деревья на площадку, где проживали врачи, стали выбегать полуодетые, в белых больничных рубахах женщины, забинтованные мужчины, и один, всклокоченный, с голой волосатой грудью, выпучив сумасшедшие глаза, орал по-испански:

– Это Мигель!.. Мигель из Гондураса пришел!.. Он убьет меня!..

Тучная темнокожая женщина, качая в просторной рубахе толстыми грудями, голосила:

– Я ничего им не сделала!.. Только работала и болела!.. Работала и болела!..

Худой человек, с воспаленными белками, перевязанный по ребрам, опираясь на костыль, кричал:

– Верните мне автомат и гранаты!.. Зачем вы взяли у меня автомат и гранаты!..

Госпиталь шевелился, гудел. В ярко освещенных окнах метались люди. Вскакивали с коек, были готовы бежать и спасаться.

– Казаков!.. Киценко!.. – властно, по-командирски, рявкнул Колобков, меняясь в лице, утрачивая свой недавний мягко-сентиментальный облик, превращаясь в повелевающего, грозно-резкого офицера. – Берите людей в охранение!.. Лапухин, выноси магнитофон, врубай на всю мощь!.. Зовите женщин, танцуйте!.. Все фонари зажечь!.. Плясать, чтоб не было паники!..

В ответ на его приказания разбегались – кто к больным, в палаты, кто в темноту. Направляли на утоптанную волейбольную площадку рефлекторы выносных ламп. Запустили яростную музыку. И уже кидались в танец, в гремучую смесь рок-н-ролла, румбы и цыганочки. Выводили в круг женщин. Те застегивали на ходу блузки, поправляли прически, старались улыбаться, кружились, и было видно, что им страшно. Белосельцев заметил, как проскользнули во тьму, держа на весу автоматы, светлобородый врач и другой, в красной футболке.

Он вдруг близко от себя увидел Валентину, выступившую из полутьмы, – ее знакомые светлые волосы, побледневшее лицо, белую блузку с большими красными пуговицами, под которой сильно и часто дышала грудь. Ее глаза, потемневшие от испуга, смотрели на него умоляюще:

– Идемте… танцевать…

Положила ему руку на здоровое плечо, другую прижала к его груди, где на перевязи покоилась его кисть. Среди всеобщего испуга и паники, радостно заглядывая в ее серые, близко мерцающие глаза, он шагнул в круг света, в круг шумного бестолкового танца и, видя вокруг нарочито смеющиеся лица, чрезмерно, с нарушением ритма, прыгающих танцоров, обнял ее за талию и повел. Нежно, властно, стараясь успокоить, чувствуя, как напряжена ее спина, как повлажнела от волнения ее узкая ладонь, которую он осторожно перебирал слабыми пальцами.

Больные, толпясь под высоким светильником, наблюдали это действо. От лампы, в конусе света, сыпались лучистые слюдяные насекомые, словно из неба проливался вспыхивающий, прозрачно-стеклянный дождь. И снова простучало, прогрохотало вблизи, и вслед за очередями стукнули с перерывами два винтовочных выстрела.

– Это близко… – Она беспомощно оглянулась, а потом вдруг прижалась лицом к его груди. – Мне страшно…

– Ничего… – сказал он растерянно, касаясь губами ее волос. – Все обойдется… Здесь военные… Я слышал, как говорил команданте…