Чтение онлайн

Огромные, темные, против солнца летели птицы, похожие на птеродактилей. Мощно одновременно взмахивали крыльями, вытянув тяжелые клювы. Одинаковые, связанные синхронно с пульсацией волн, отражением солнца, шумом прибоя – порождение этих древних природных сил. Повинуясь мгновенной, сработавшей в них команде, складывали крылья. Поочередно, по намеченной в небе ниспадающей линии, снижались и падали в океан. Вздымали брызги, исчезали бесследно.

Он искал среди вод исчезнувших птиц, волнуясь, считая секунды. Через долгое время увидел в стороне вынырнувших, качавшихся на волнах пеликанов. Раскрывали широкие клювы, отряхивали крылья, и у одного в клещевидных створках сверкнула рыба. Вдруг остро, счастливо подумал: когда-нибудь с ней будет сидеть в ее комнате, смотреть на мигающие за окном электрички, вспоминать громадных, пролетевших над водами птиц.

Сесар подзывал их криками и взмахами. И то, к чему он их подзывал, была расстеленная в тени скатерка. На ней потные, мокрые от океанской воды бутылки пепси, колючая гора розовых усатых креветок.

– Обед по-сандинистски, – приглашал их Сесар.

– Да это просто скатерть-самобранка! – восхитилась Валентина. – Переведи… Сесар, я так и знала, что у вас есть скатерть-самобранка!

– Не знаю, как по-испански «скатерть-самобранка».

– Ну переведи, что у него скатерть-автомат…

– У него автомат совсем другой системы – «Калашников».

– Ну тогда переведи, что он замечательный…

Они лущили креветок, выпивали скопившиеся в скорлупе сладковатые капельки, душистые, с запахом моря. Откидывали скорлупки на песок, где они тотчас становились добычей проворных муравьев. Пили из бутылок прохладное пепси. Сидя в тени, Белосельцев чувствовал, как горит его тело, глотнувшее ультрафиолета. Все, что он пережил вчера, жестокое, страшное, было где-то рядом, но словно отслоилось, отступило, и возникла пустынная синева океана, без вертолетов и боевых кораблей, где господствуют пеликаны и рыбы. И Сесар, без портупеи и камуфляжа – гологрудый, волосатый, гостеприимный хозяин. И прелестная, желанная женщина, ставшая дорогой, ненаглядной.

– Попроси у Сесара позволения поводить его замечательный автомобиль. В Москве я немного училась. Как всегда, не доучилась, но за руль держаться умею. Тут, слава богу, нет ни фонарей, ни столбов…

Она светилась нетерпением, детской наивной страстью, поглядывая на «Фиат». Белосельцев перевел ее просьбу.

– Пускай поводит, – ответил Сесар. – Мы приезжали сюда с женой год назад. Росалии вот так же захотелось поводить машину. Мы проехали немного дальше, за те деревья. Вы увидите, там есть взлетно-посадочная полоса, построенная еще при Сомосе. Он прилетал сюда на спортивном самолете покупаться и повеселиться. Теперь там никто не садится. Но место для гонок отличное.

Сначала Белосельцев сам провел автомобиль сквозь заросли, слыша хлесткие удары прутьев. За кустами открылось пространство пустого берега, длинный, убегающий вдаль клин асфальта, будто принесли к океану отрезок шоссе, уложили на белый песок.

– Вот трасса. – Он уступил ей место, сел рядом, наблюдая, как ее босая стопа нащупывает педаль и разгоряченное тело гибко устраивается на продавленном сиденье. – Если забыла, где тормоз, поднимай ноги и бросай руль. Может быть, мне удастся его перенять.

– Ты никогда не падал в океан вместе с автомобилем? Вот и посмотришь, как это бывает!..

Она отжала сцепление, прибавила газ, слишком сильно для холостого хода. Он взял ее руку в свою, наложил на рычаг скоростей. Властно, осторожно включил первую. Ее босая нога отпускала педаль, давала волю машине. «Фиат» дернулся, покатил, а она подгоняла, торопилась и нервничала. Белосельцев успокаивал ее, заставлял переключать передачи, управлял ее рукой, успевая легонько касаться руля, не пуская «Фиат» с асфальта. Они неслись по гладкому покрытию, седому от соли, с россыпями песка, с пробивавшейся из трещин травой. Она почувствовала машину, вытянула гибкие руки, словно отталкивалась от руля, и ее высохшие светлые волосы сыпались, раздувались в струе залетевшего ветра.

Белосельцев видел близкое сверкание океана, летящий навстречу асфальт. Держался за руль, чувствуя ее движения, толчки и удары о трещины, торможение на сыпучем песке. И весь этот блеск и скорость сливались в счастливый горячий ритм, отраженный на ее взволнованном счастливом лице.

– Мы на глиссере или на самолете? – смеялась она. – Взлетим или поплывем?

Докатили до края асфальта. Наклонившись, он рукой переставил ее стопу с акселератора на тормоз. Помог развернуться, вписал машину в ширину посадочной полосы и снова постепено напитал мотор скоростью.

Океан бросал бесчисленные синие вспышки. Лизал их синим огнем. Волосы ее были вылеплены ветром в недвижный ворох. Сзади на сиденье колотился брошенный автомат, тряслась на днище упавшая фотокамера. Отпуская руль, закрывая глаза, он прижался губами к ее затылку, разрушив неподвижность ее волос, окруженный их плеском. Испытал на мгновение счастливый обморок, словно автомобиль выпустил крылья, колыхнулся в воздушном потоке и взмыл, не касаясь земли.

Остановили машину. Сидели, отдыхая, раскрыв настежь дверцы, обдуваемые океаном.

– Хочу запомнить этот день. То дерево в океане. Этот сумасшедший полет. Неужели все пропадет? Неужели нельзя унести с собой?

– Почему нельзя? А моя фотокамера? – Он открыл футляр, обнажил объектив, тот, что недавно снимал разрушение и смерть. Легонько дунул, словно отгонял мутную дымку, оставшуюся от предшествующей съемки. – У меня к тебе просьба. Этот океан, этот чудесный песок. Изумительное небо. Ты сама словно создана из воды, из лучей. Хочу снимать тебя, как если бы снимал оленя, дерево, птицу.

Она поднялась из машины, просто, без стеснения совлекла с себя оранжевый легкий купальник, одеваясь в ветер, в свет, в прилетающие из океана огни. Он смотрел на нее с целомудренным восхищением, любя не только ее, но и сияющий вокруг нее воздух и весь окрестный, ею наполненный мир: отдаленные голубые и зеленые горы, далекую на водах полосу солнца, промелькнувшую птицу, присевшую на травину стрекозку.

– Что мне делать?

– Ступай от меня к воде…

Он отправил ее против солнца и снимал контражуром. Огни со всех сторон окружали ее, и она оказалась в слепящей короне. Почти исчезла, расплавилась, превратилась в струящийся свет. Вновь собиралась из летучих огней. Повернулась и пошла к нему, медленно, улыбаясь, издалекая приближая к нему свое прелестное тело. И он фотографировал ее не голубыми отшлифованными стеклами, а своим прозрачным, зорким, любящим ее сердцем.

Он делал ее портреты много раз. Так близко, что был виден сетчатый дышащий узор ее губ, яркие точки в глазах, струйки света в волосах, бегущие по тончайшим световодам. И отступив – чтобы видны были все чудесные линии, дуги, окружности, из которых она состояла и которые имели свое продолжение в мягких очертаниях берега, волнистых гор, в колыхании вод, в качении солнца по небу. Были волшебной геометрией прекрасного, бесконечного мира, куда она его увлекала.

– Все? Я могу одеться?

– Одевайся. Теперь это никуда не исчезнет…