Чтение онлайн

— Сам не знаю. Надеюсь, сработает.

Мы входим в «Магнит». Маша ведет меня в подсобку к директору.

За столом Лосева, дородная женщина в блузке, которая обтягивает ее, как колбасная шкурка. Коротка стрижка закрывает ее лоб и смахивает на парик. В ушах вздрагивают тяжелые серьги, когда она отрывается от бумаг и буравит глазками Машу.

— Соболева, принесла деньги?

Я выхожу вперед и отвечаю:

— Пришла за своими.

— Ты кто такой?

— Контуженный на всю голову. Ты украла, ты и расплачивайся.

— Хамло! Выйди отсюда!

— Украла — отвечай!

— Ты что несешь? Это Машкина вина! Я была в отпуске.

— А кто Адоляну товар сбросил? Разве не ты?

— Да я тебя! Да мы… — Лосева хватается за телефон, звонит Адоляну. — Сурен, приезжай срочно. Соболева взбеленилась, защитника привела.

— С Машей норм. Это у меня с башкой проблемы. — Я сажусь напротив Лосевой, стучу пальцами по столу. — И кто из вас схему придумал? Кто главный вор?

— Сейчас ты получишь, — шипит Лосева.

Проходит время и в тесную подсобку вламывается Адолян, накидывается на Машу.

— Соболева, захотела по статье пойти! Акт с недостачей есть. Заявление в прокуратуру напишем — и всё!

Я хватаю армянина здоровой рукой, пихаю на стул рядом с Лосевой.

— Сколько товара от Лосевой принял?

— Вали, защитник. А то соучастником пойдешь.

— Защитник, Соучастник — не мои позывные. На фронте я был Кит — это в прошлом. А сейчас я Контуженый. И в этом ваша проблема.

— Проваливай, Контуженый!

— Адолян, ты главный? Сколько товара украли?

— Нисколько!

— Меня вообще в городе не было, — оправдывается Лосева. — Это Соболева через рынок товары прокрутила.

У меня болит голова. Сильнее и сильнее. Трогаю нос.

Адолян командует Лосевой:

— Нина, пиши заявление в прокуратуру. — И бросает растерянной Маше: — Теперь сядешь! А хотели с тобой по-хорошему.

Я отнимаю пальцы от носа. На кончиках кровь. От осознания собственной правоты становится легче.

— Не ври, Адолян! По-хитрому вы хотели, украсть и подставить. А будет по-людски.

— Пошел вон!

Я достаю пистолет и взвожу затвор. Ствол направляю в потолок, этого достаточно. Торгаши — бледные копии себя минутной давности.

В наступившей тишине выкладываю каждое слово весомым булыжником:

— Сформулирую вопрос иначе. Он будет последним, а вранье я носом чую. Итак, Соболева виновата?

Торгаши переглядываются и качают головой.

— Верните ей деньги. Немедленно!

Торгаши рыщут в столе, копаются по карманам. Оглядываются на мою руку с пистолетом, смотреть в глаза не решаются.

Лосева передает купюры:

— Маша, тут сорок. Десять я тебе на карту переведу.

— Переводи немедленно, — требую я.

Лосева судорожно щелкает в телефоне. Маша получает сообщение. Я убираю пистолет, заглядываю в глаза Адоляну и Лосевой:

— По-людски ведь оно лучше. Разве не так?

— Так. Так, — блеют торгаши.

Мы с Машей покидаем подсобку, выходим из магазина. Теперь уже я поддерживаю девушку.

Она с трудом приходит в себя:

— Спасибо, конечно. Только работу я потеряла.

— Временно. А я друзей. Навсегда.

— Здесь не война, Никита. Нужно терпеть и как-то жить рядом с такими.

— Какими такими? Они не просто воры, а твои враги.

— Можно было по-другому, мирно, без оружия.

— Мирно с врагами? Я тоже так думал, пока не побывал там. Не выйдет. Или мы их, или они нас. С врагами по-другому не получится.

Мы удаляемся. Маша то и дело с тревогой оглядывается на «Магнит».

— Никита, они видели пистолет и заявят на тебя.

— На тебя они тоже хотели заявить пока не получили отпор.

— Думаешь, испугаются?

— Дело сделано, я уезжаю.

— Куда? — волнуется Маша.

— К друзьям.

— Опять на войну. Зачем?

Я мучительно тру виски.

— Так надо.

Маша тычется носом в мое плечо и тихо плачет.

— Я тебя совсем не понимаю.

— Ты нормальная, я Контуженый.

— Вот бы нам обоим быть контуженными.

Я глажу ее волосы, стянутые в хвостик, и вспоминаю, как растрепанные локоны дергались на ее обнаженных плечах и щекотали мне губы. Вчерашнюю ночь я помню хорошо, а вот ту самую роковую…

С дырявой памятью нужно что-то делать иначе дырку проделают в моем черепе.

Я признаюсь Маше:

— Я выжил, а Денис с Антоном нет. Мне надо всё вспомнить.

— Я буду ждать, — хнычет она. — Береги себя.

Днем я получаю новый паспорт взамен утраченного во время боевых действий. Помню свое прежнее фото — наивный паренек открыто смотрит в будущее. Теперь напряженный взгляд повзрослевшего мужчины говорит о том, что я мучительно разбираюсь в своем прошлом.

Вечером дома прощаюсь с мамой. Оставляю ей часть денег. Волнуюсь, чтобы ее опять не развели, как с кредитом на протез.

— Мама, никому не верь. Думай о себе.

— Ну как же, сынок. А ты? Тебе верить?

Я вспоминаю фразу Вепря: «В аду мы будем лучшими, понял?» — и отвечаю:

— Я тоже не святой, мама.

В освобожденную часть Донбасса я добираюсь на перекладных. Проезжаю Попасную. Мы освободили город в День Победы 9 мая. Бои шли упорные, город превратился в руины, с тех пор здесь мало что изменилось. Потом был долгий путь к Северодонецку, до которого по мирной дороге всего ничего. Северодонецку досталось чуть меньше, на улицах вижу жизнь, город восстанавливают.

За речкой виднеется Лисичанск. Два города смотрят друг на друга выбитыми окнами через речку. Мосты через Северский Донец взорваны, техника не пройдет, но пешком перейти можно. Противник держался за город недолго, готовил новый рубеж обороны, в который мы и уперлись. Там всё и случилось. Я стал Контуженым, а моих друзей не стало.

Я выхожу из попутки, шагаю пешком. В полный рост и не под обстрелом местность смотрится по-другому. Дорога изрыта снарядами, лесопосадка посечена осколками, окопы разбиты, частные домики разрушены. Здесь шел жестокий бой. Крайним бой оказался только для меня, для друзей — последним.