Чтение онлайн

Отсутствие какой бы то ни было систематизации в найденных произведениях искусства, принадлежность их к разным эпохам и народам, резкая географическая разобщенность, несомненно, говорили о том, что предметы эти навряд ли могли принадлежать какому-то одному частному коллекционеру. Они либо были награблены у различных лиц, либо приобретены человеком, который в мрачную эпоху нацизма пытался вернее и незаметнее скрыть свои капиталы.

Правильным оказалось первое предположение. Дом Абендрота перешел в его собственность только в 1934 году. До этого он принадлежал одному из главарей штурмовых отрядов, приближенному Рема — Адольфу Зихелю.

Принимая непосредственное участие в погромах и арестах противников нацизма, этот человек не забывал и собственные интересы.

Впрочем, возможно, награбленное принадлежало не одному Зихелю, а целой группе тесно связанных между собой таких же, как и он, главарей штурмовых отрядов, не особенно веривших в твердость и своего положения, и нацизма вообще. Для этих опасений у них были основания. 30 июня 1934 года Гитлер разделался с теми, кто помог ему прийти к власти. Среди них был и Зихель.

Бандиты уничтожили бандитов, но награбленное обнаружить не сумели. Впрочем, возможно, они даже не подозревали о нем. Знали об этом только американцы, с которыми Зихель мог вести переговоры о продаже редкостей до своей непредвиденной гибели.

Легенда о Магнусе Абендроте Зихелю, по-видимому, не была известна. На древний тайник он наткнулся случайно, ища надежное место для укрытия награбленного. Конечно, Зихель не подозревал о существовании ключей к местонахождению ниши, иначе он либо подыскал бы для своих сокровищ другое место, либо попытался бы уничтожить копию Дюрера и обе вазы. Человеком, с которым он вел переговоры, по всей вероятности, был Коллинз. Для большего доверия к своему предложению Зихель мог сообщить последнему, что произведения искусства находятся в тайнике его дома. Все остальные сведения Коллинз получил от того же антиквара, у которого Абендрот приобрел вазы и копию Дюрера.

Коллинз был твердо уверен в незыблемости своих прав на дом Абендрота. Он никак не подозревал, что хозяйка дома могла остаться жива. Поэтому-то и не торопился начинать поиски до полной разгадки.

Если бы он знал, как сложатся события, то, несомненно, не только поторопился бы, но и сделал бы все возможное, чтобы уничтожить картины Абендрота.

Кроме этих картин, мы ничего не обнаружили в ящике, но и они заполнили оставшийся для нас пустым пробел в жизни Абендрота не хуже, чем любые записи.

На следующий день после завершения поисков, еще до того, как разгадана была тайна ниши, мы сидели в комнате, окруженные расставленными во всех удобных местах картинами, и с полным основанием думали о том, что никто еще не находился в такой странной картинной галерее.

Подавляющее количество картин являлось копиями произведений Гойи. Здесь были копии из серии знаменитых «Капричос» и других его произведений, близких им по трагическому колориту и отвечающих замыслам Абендрота и Вернера. «Повешенные» из серии «Бедствия войны», заросший гривой «Каторжанин», «Суд инквизиции», «Небылицы» и еще несколько копий менее известных картин.

Копии прекрасно передавали и контрасты света и тени, в которых Гойя подчас был достоин Рембрандта, и доведенные до крайности и реализм, и деформацию человеческих фигур и лиц. Перед нами предстал полный ужасов мир, порожденный пороками и жадностью, жестокостью и невежеством.

Но зачем создавали эти копии Абендрот и Вернер?

Помню, где-то я читал, что фантастические, искаженные дьявольскими гримасами образы Гойи пронизаны человечностью. Создатели копий придали этой человечности конкретные черты. Они достигли в зашифровке индивидуализации порока той же высоты, какой Гойя достиг в обобщении его.

Теперь нам становилась понятна причина общения Абендрота с нацистской верхушкой, несмотря на ненависть и презрение к ней.

Что можно сказать с первого раза о копии «Бедствия войны»? Здесь как будто все, как у Гойи. Уходящий вдаль ряд деревьев с повешенными, солдат, смотрящий на казненных. Но один поворот картины — и черты лица первого повешенного кажутся удивительно знакомыми. Да, наверное, именно так выглядел бы сам фюрер третьей Империи, если бы попал в петлю. Чем дальше всматриваешься в рисунок, тем сходство становится разительнее.

Достаточно прикрыть пальцами взлохмаченную гриву закованного в цепи каторжника, как с рисунка смотрят надменные глаза рейхсмаршала Геринга.

Но самой впечатляющей была картина из серии «Небылицы» — пляшущая колченогая образина, отдаленно похожая на человека и нагоняющая тоску на все окружающее. При пристальном рассмотрении на картине отчетливо возникало лицо Геббельса. И не только лицо, но и каждая линия его фигуры, а ко всему этому — с беспощадной точностью бьющая в цель надпись.

А вот картина «Суд инквизиции». Если обширные темные пятна подлинника кажутся полными устрашающих, омерзительных видений, то здесь эти видения совершенно реальны. Они то отчетливо появляются, то исчезают в причудливой игре световых оттенков, пробивающихся сквозь липкий мрак. Тупые лица судей, несомненно, тоже конкретны. Здесь целое сонмище больших и малых фюреров, многих из которых мы не могли узнать. Но Абендрот их знал. Не зря он не отказывался ни от одного заказа своих высокопоставленных клиентов.

Так вот почему гестапо интересовало наследство Абендрота.

Ну, а Коллинза? Что больше его привлекало — произведения искусства, замурованные в нише, или вот эти копии? Наверное, и то и другое, но скорее всего третье. Коллинз не все сказал Квесаде. Этим третьим была копия знаменитой картины Леонардо да Винчи «Тайная вечеря», написанной им в трапезной монастыря Санта-Мария делле Грацие. Здесь эзоповский талант Абендрота и Вернера развернулся в полном блеске. Не меняя ни одной линии в положении фигур, расположенных за столом, они сумели придать картине совершенно противоположный смысл.

Один чуть заметный поворот ладони левой руки внутрь — и жест Христа при словах: «Один из вас предаст меня» меняет свое значение. Кажется, будто он приглашает присутствующих начать какой-то торг. И поднятые руки апостолов и положение их фигур выражают теперь, хотя все как будто остается на месте, не возмущение, не растерянность, не протест. Бурное движение приобретает совершенно другой смысл. Торг начался. Жадный, азартный торг вокруг чего-то, что, наверное, не уместится на этом столе, будь он даже в тысячу раз длиннее.

Христос ждет. Впрочем, пожалуй это не совсем тот Христос, которого создал да Винчи. Хотя обреченность и сохранена в его облике, это не та внутренняя обреченность и бестрепетная жертвенность, с такой силой запечатленная гениальной кистью Леонардо; это обреченность под действием каких-то внешних неумолимых сил, которые трагическими, тревожными тонами неотвратимо сгущаются под сводами трапезной.

И нет, не Иуда здесь будет предателем. Выражение лица Иуды ничем не отличается от остальных. Его тоже влечет к середине стола. Он уже не сжимает пальцами кошелек — награду за свое предательство, а, наоборот, готов его предложить, как цену за что-то, что в равной степени привлекает всех. В лицах апостолов почти ничего нет от подлинника Леонардо. Здесь не найти ни потрясенных, ни возмущенных, ни готового на предательство. Здесь нет ни мрачного Иуды, ни грустного Иоанна, ни мужественного Петра. Здесь все сообщники и все предатели. Лица апостолов с полной откровенностью говорят об этом.