Чтение онлайн

Один из моих проектов я назвал "Ксерокопией любви". Я еще не знал, что из него получится. Рассказ, эссе, может, даже роман. Темой были Эрика и ее эрзацы Нина, Нена, Нана, Нуна и Нона. Насколько велики поиски повторения и копий былой любви, такой вопрос мне хотелось поставить в тексте. Однако работа моя еле продвигалась, поскольку благодаря Ольге этот вопрос оказался несостоятельным.

Отношения с Ольгой оставались безоблачными, как в начале, когда мы бросали друг другу кошельки. Только через девять месяцев на наше счастье легла тень. Однажды Ольга изменилась. Я едва мог поверить в то, что она умеет быть упрямой. Ольга не умела лгать, и через пару дней причина стала известна. Ей в руки случайно попала моя рукопись. Это была "Копия любви". Название ее взволновало.

Я сказал Ольге, что "Копия" - это набросок запланированного эссе, в котором я хотел развить тезис, что женщины по преимуществу копируют дурные привычки мужчин. Не находит ли и она, что что в ролях "женщина-мужчина" теперь наблюдается странная тенденция: женщины и мужчины копируют привычки противоположного пола.

Ольга так не считала. Она не чувствует в себе мужского, сказала она. И насколько она теперь знает меня, она не может сказать, что во мне есть что-то особенно женское.

Обсуждая тему, я вошел в раж. Я уверял Ольгу, что в глубине души выгляжу, как молоденькая девчушка 80 или 100 лет назад. Раньше были бесцельно страдающие женщины. Они не переставая тосковали по мужчинам, которые давно забыли или предали их. Победоносная эмансипация достигла того, что мужчины и женщины воспроизводят бзики противоположного пола. Женщины давно научились использовать мужчин, держать их на расстояниии, много добиваться ценой малых чувств и заканчивать любовные интриги несентиментальным образом, если им надоедает эта любовь. Мужчины взяли на вооружение бесцельную тоску по бессердечным предательницам. Я постарался заглянуть как можно глубже в глаза Ольги:

– По мне этого не скажешь, но я, как баба, млел от баб, которые вели себя как сволочные мужики.

Ольга не давала себя убедить. Она считала, что тоскующие мужчины и ужасные женщины существовали всегда, и это не имеет никакого отношения к эмансипации.

Потом я заметил, что она пробегает глазами еще не готовые страницы. Ей было неудобно. Она не хотела выглядеть шпионкой. Она и не шпионила, но, разумеется, была любопытной. А мне боялся оказаться уличенным в неискренности. Должно быть, теперь из-за моей глупой лжи Ольга уверена, что она для меня не более чем эрзац Эрики. Все было не так, и я горячо запротестовал. Так горячо, что недоверие Ольги стало еще больше. Мне не понравилось ее недоверие, а ей - мое представление о том, что в ее подозрении о копии что-то таится.

Я замотал головой, но она все равно процитировала предложение, действительно написанное мною, которое врезалось ей в память: "Я проведу жизнь в поисках лучшей Эрики, женщины, лицо которой отражает внутреннюю жажду чувств, которая также сходит с ума от любви - но только с широкой душой".

Я поклялся Ольге, что, во-первых, оно устарело, а, во-вторых, это история, я писатель, в конце концов, разумеется, я не отказываюсь от щедрот, которые подкидывает мне реальность. Вероятно, я и впрямь думал как-то так, но теперь все изменилось. С тех пор, как я познакомился с Ольгой, сказал я искренне, воспоминания про Эрику уже бесследно исчезли, и нет больше ни запаха серы, ни пепла, ни сочувствия, ни ненависти, ни каких-либо других обугленных останков любви. Никто мне так не безразличен как эта фальшивка Эрика, эта слабачка, которую я считал сильной, пока был дураком, эта невыдержанная заводила, страсть которой иссякла, и оживить ее невозможно.

– Не говори о ней плохо, ты же ее любил, - сказала Ольга.

Едва я покаяно кивнул, она продолжила:

– Вот видишь! И во мне ты ищешь улучшенную модель Эрики, Эрику без ошибок в конструкции.

Ее приемы были ироничны, как у Нены, Нины, Нана, Нуны и Ноны, когда они заставали меня врасплох в меланхолической позе на краю кровати.

– Боюсь, что я не совсем отвечаю твоим представлениям, - заметила она, и посмотрела на меня так, словно собралась немедленно или вскоре уйти от меня навсегда. Мучения продолжались. Ольга цитировала дальше: "В ее сердце было темно и тесно. В темноте хорошо, но не всегда. Ты ведь тоже растение, тебе нужен свет, Я хотел бы жить в большом светлом сердце. Пусть черные жалюзи, не пропускающие свет, опускаются в нем, когда это необходимо."

Я взял другой тон:

– Да, это ужасно, китч чистейшей воды. Но Ольга, только китч в чувствах дает возможность написать хорошие тексты. Истина в китче.

Удержаться бы мне от афоризма, потому что Ольга ответила:

– Вот видишь! Я знала! Ты все еще любишь ее! А я только замена! Эрзац! Но учти - ненадолго!

Никакие интерпретации ничем бы не помогли. Она хоть и бегло просмотрела текст, но знала его очень точно. Я назвал в нем несколько джазовых композиций. "Sweet Substitute", "Exactly Like You", "Second Hand Love" пьесы, в которых певец или певица понапрасну искали милый эрзац или подобие разлюбившим. Все эти проклятые совпадения Ольга использовала против меня. Ей было жаль, что оригинал не она.

– Все люди разные!
– крикнул я, все любови разные. Она не верила. Такие, как я, пишут всем женщинам одинаковые письма. Это утверждение не на шутку разозлило меня. Ибо я всегда придавал большое значение неповторимости чувств. Согласен, что многие женщины получали от меня открытки с одинаковыми видами, репродукциями или шутливыми карикатурами. Поскольку большинство из них жестокие и самовлюбленные, я - увы!
– должен был дюжине-другой послать открытки с видом руины в итальянских прериях, на полуразрушенном фасаде которой влюбленный Ромео оставил трогательную сентенцию: "Bella ma non hai l'anima". Ты красива, но бездушна! Однако на другой стороне открыток я каждому бездушию из этих дюжин сформулировал индивидуальное обвинение.

Ольга так и не могла успокоиться. Она мне не верила, выступая против мужчин.

– Мужчины может и умеют сочинять стихи, - говорила она, - да, поскольку поэзия это ложь, но любить по-настоящему и страдать и писать женщинам чувствительные письма, этого они не умеют, и я не исключение.

Тут я дошел до крайности: позвонил в службу срочного обслуживания для студентов и попросил прислать германиста. Парень оказался настолько неинтересным, неостроумным, неизысканным и неначитанным, что я вопреки своей воле сунул ему в руку 20 марковую банкноту на обратную дорогу и прогнал его. Тогда мне прислали еще двух личностей подобной степени непригодности. Прогнав их обоих, я нанял частного детектива. На академиков не положиться, на студентов тоже, а уж на студенток и вовсе. Самые бессердечные женщины на свете - это студентки. Я их просто ненавижу. Всем им лет по 25, а души заскорузли. Будь то Херти, Пенни или Альди, каждая кассирша лучше знает, что значит страстно тосковать.

Детектив должен был выдавать себя за солидного американского профессора-литературоведа. Делать так делать. Не какой-то там клянчущий докторант. Областью его изысканий является мое творчество, так он будет везде объяснять. Он просит разрешения просмотреть мои письма. Он сейчас пишет трехтомную биографию о моих произведениях и обо мне. Разумеется, он возьмет из писем только нейтральные фрагменты и прежде чем опубликовывать их, предложит цитируемые пассажи дамам для оценки. Серьезное американское литературоведение.

Разумеется, Гарвард, мадам.

Если женщины спросят, не пишутся ли подробные биографии после смерти авторов, он скажет: "С этим столь значительным автором дело обстоит иначе. Кстати, со здоровьем у него неважно". Его задача - пронаблюдать за реакцией моей тогдашней любовницы именно на последнюю информацию, заострил я.

Нине, Нене, Нане, Нуне и Ноне я писал немного, в отличие от Верены, Мерседес, Лолиты, Дженни, Сабины, Паулы, Марии, Эрики, Юлии, Барбары, Сюзанны, Валешки, Роберты. За составлением списка с указанием имен и адресов для детектива, я совершенно запутался, потому что все эти женщины были героинями моих романов, большинство их них под другими именами, но некоторые под своими собственными, если они мне особенно подходили. Место жительства и фамилии я изменил, но уже отчасти забыл, какие именно. Так, Сюзанна по моим представлениям давно жила в Гейдельберге, хотя в действительности я послал ей добрую сотню писем в Нюрнберг, ответы тоже приходили оттуда, - и именно там провел ночь, которую в одной из своих книг по причинам дискретности и драматургии перенес в Страсбург. Валешка, которая, как Эрика, разочаровала и втоптала меня в грязь, с сердцем не больше фаланги моего большого пальца, по-моему, бесчинствовала где-то в Париже, а не по своему настоящему местожительству. Дожно быть, у нее находились сотни моих писем, потому что одно время я писал по многу часов в день. Тем самым я не только хотел покорить ее серде, но и вдохновить ее на писание, что для капризной студентки, оказалось, конечно, трудным делом. Если бы она отвечала хоть на одно письмо из трех, нам обоим было бы хорошо, и у нас состоялся бы сверхсовременный роман в письмах. Но она была еще ленивей и трусливей и фальшивей, чем Эрика, которая по крайней мере реагировала фразой: "Отвяжись от меня!" - когда моя почта становилась слишком обширной. Валешка же взяла неверный тон. "Твои письма - моя единственая надежда". Только и всего.

Замаскированный под гарвардского профессора детектив потребовал от меня 15 тысяч марок предварительной оплаты. Чего только не сделаешь, чтобы подтвердить свою невиновность и устранить подозрения в том, что ты копируешь самого себя. Добыча его оказалась богатой. Эрика уже продала 400 писем в один литархив. Это меня больше позабавило, чем рассердило. Оптом они обошлись чиновникам от современной литературы в 3 тысячи марок. Одна молодая германистка, нашедшая работу в литархиве, долго ломалась, прежде чем позволила гарвардскому профессору взглянуть на мои письма, однако копий с них делать не разрешила, поэтому ему пришлось как Джеймсу Мэйсону, секретному агенту по кличке Чичеро во времена второй мировой, тайком снимать мои мольбы и проклятия на микрофильм.