Чтение онлайн

Через полчаса они уже пробирались к дому. Саншайн сидела на плечах тетушки, Куойл нес Банни, собака хромала сзади. Ветер забрался под туман и поднял его вверх. Показалась покрытая рябью гладь залива. Указывающая вдаль рука тетушки напоминала фигурку со стальной сигарой в руке, какие обычно ставят в тире. Они увидели тральщик, дошедший до середины самой узкой части бухты, который оставлял за собой волнистый след, напоминавший очертания видневшейся за ним береговой линии.

Куойл пробирался сквозь кустарники, Банни сидела на его плечах, сцепив руки под его подбородком. В тумане дом, поросший травой, казался зеленым и наклонившимся на один бок. Она терпела руки отца на своих коленях, запах его волос, его бурчание о том, что она весит целую тонну и что почти его задушила. В такт его шагам дом раскачивался в холмистом океане низкорослых берез. Ее тошнило от этого зеленого цвета.

— Не балуйся, — сказал он, ослабляя хватку ее пальцев. Шесть лет отделяли его от нее, и каждый день расширял пропасть между ее лодочкой, стремящейся уйти в открытое море, и берегом, которым был ее отец. — Почти пришли, почти пришли, — уговаривал ее Куойл, в душе сочувствуя лошадям.

Он опустил ее на землю. Она несколько раз пробежала с Саншайн по изогнутому камню. Дом отразил их голоса, сделав их глухими и незнакомыми.

На огромном камне стоял мрачный, заброшенный дом. Его отличительной чертой было окно, по бокам которого были еще два окошка, поменьше. Будто взрослый стоит, положив руки на плечи своих детей в оберегающем жесте. Веерообразные светильники над дверью. Куойл обратил внимание на то, что в окнах не было половины стекол. Краска хлопьями отставала от дерева. В крыше были дыры. Волны в заливе катились одна за другой.

— Чудо, что он еще стоит. Смотри, крыша ровная, как струна, — сказала тетушка. Она дрожала.

— Давай посмотрим, что там внутри, — сказал Куойл. — Вдруг полы провалились в подвал.

Тетушка засмеялась.

— Вряд ли, — закричала она. — Там нет никакого подвала. — Дом был крепко привязан тросами к железным кольцам, вбитым в скалу. Потеки ржавчины, зазубренные, вырубленные в камне ступени, расселины, такие глубокие, что в них мог спрятаться ребенок. Тросы ощетинились надорвавшимися нитями.

— Верхушка камня не совсем ровная, — сказала тетушка. Ее фразы были отрывистыми и трепетали, как ленточки на конце шеста. — Рассказывали, что до моего рождения во время шторма дом раскачивался как кресло-качалка, вперед-назад. Женщин тошнило, все боялись, поэтому его привязали. Теперь он не двигается, но ветер так поет в этих тросах, что один раз услышав этот звук, не забудешь его никогда. О, как хорошо я помню зимние вьюги! Как он стонал! — Ветер вился вокруг дома, как гирлянда. — Это было одной из причин, почему я радовалась переезду в бухту Опрокинутую. Там, в бухте, был большой магазин, что тоже было важно. Но потом мы поехали в Кошачью Лапу и через год уже были в Штатах. — Она заставила себя успокоиться.

Проржавевшие гвозди по двадцать пенсов, доски, закрывающие окна первого этажа. Куойл подцепил пальцами доски на окнах и дернул. Это было равносильно попытке перевернуть мир.

— В машине есть молоток, — сказал он. — Под сиденьем. Может найдется монтировка. Я пойду и принесу их. И еду. Мы можем устроить пикник и позавтракать.

Тетушка вспоминала одно за другим.

— Я здесь родилась, — сказала она. — Прямо в этом доме. — Здесь проводились и другие ритуалы.

— И я, — сказала Саншайн, сдувая комара со своей руки. Банни хлопнула по нему. Сильнее, чем это было необходимо.

— Нет. Ты родилась в Мокингберде, в Нью-Йорке. Там дым, — сказала она, глядя на другую сторону бухты. — Что-то горит.

— Это дым из печей домов в Якорной Лапе. Они готовят завтрак. Кашу и блинчики. Видишь рыбацкую лодку на середине бухты? Видишь, как она плывет?

— Я хочу посмотреть! — сказала Саншайн. — Я не вижу. Я не ВИЖУ!

— Прекрати ныть, или я тебя отшлепаю, — предупредила тетушка. Ее лицо покраснело от ветра.

Куойл вспомнил, как сам плакал и говорил «я не вижу» учителю математики, который просто отворачивался от него без всяких объяснений. Туман разрывался на части. Свет зарядил море свечением, похожим на голубой неон.

Дерево стало твердым под воздействием времени и сурового климата и крепко держало в себе гвозди. Они выходили из него со стоном. Куойл выдернул щеколду, но не мог открыть дверь до тех пор, пока не загнал куски старого железа в трещину и не подцепил полотнище.

Внутри было совершенно темно. Лишь ослепляющий свет лился через дверной проем. Эхо звука дерева, падающего на камни. Свет кусками просачивался сквозь стекло, падал на пыльные полы полосками, напоминающими желтый холст. Дети вбегали в дверь и тут же выбегали на улицу, боясь в одиночку входить в мрачное пространство. Они визжали, когда Куойл, отламывающий снаружи доски, смеялся, как привидение, и издавал страшные стоны: «У-У-У!»

Внутри тетушка поднималась по узеньким ступеням. Куойл проверял половые доски. И все время повторял: «Осторожнее! Осторожнее!» В воздух поднялась пыль, и они все стали чихать. Было холодно, и пахло пылью. Перекошенные двери на разболтанных петлях. Ступени, истертые тысячами шаркающих шагов. Со стен свисали обои. На чердаке птичье гнездо выдало присутствие птиц. Пол был тоже заляпан пятнами. Дети бегали из комнаты в комнату. Даже будучи новыми, они, должно быть, выглядели угрюмо и безнадежно.

— Еще один доллар для меня! — взвизгнула Банни, кружась на засыпанном песком полу. Из окон была видна холодная и спокойная морская гладь.

Куойл вышел на улицу. Ветер показался ему сладким, как весенняя вода страдающему от жажды. Тетушка все еще была в доме, кашляла и почти плаката.

— Вот стол, благословенный стол, старые стулья, печь. Боже мой, метла так и висит на стене, где она всегда висела! — Она схватилась за деревянную рукоятку. Истлевший узел разорвался, и прутья брызнули во все стороны, оставив ее стоять с голой палкой в руке. Она увидела, что у печи проржавела труба, у стола подгнили ножки, а стулья рассохлись.

— Ему нужна хозяйская рука. Мама всегда так говорила.

Теперь она бродила по комнатам и переворачивала фотографии, сыпавшие разбитым стеклом. Она держала в руках снимок из семейной хроники, на котором была изображена мертвая женщина с наполовину прикрытыми глазами и запястьями, перевязанными полосками белой ткани. Высохшее тело лежало на кухонном столе, а рядом к стене был прислонен гроб.

— Тетя Элти. Она умерла от туберкулеза. — Она взяла следующий, на котором толстая женщина держала в руках курицу. — А это тетушка Пинки. Она была такая полная, что не помещалась в туалете, и ей приходилось ставить горшок на кровать, чтобы пописать.