Корабль Тесея
Шрифт:
Однако, зачарованные зрелищем, они пока не решались. Такие изящные и чопорные в своих вечерних нарядах, в пиджаках и фраках, они были прикованы к креслам, как к крестам, вплоть до антракта.
Занавес опустился, зажгли свет, и я начал искать глазами Мелиссу, но не нашел ее в этом карнавале-мельтешении. К тому же я забыл взять программку и бинокль. Или монокль, живи мы во времена Тулуз-Лотрека, этого обожателя водевилей и балета. Как говорят в театре, «балет уехал – ебите хор».
Среди этих наслаждающихся вечером и представлением сытых, холеных, одетых во фраки и бабочки буржуа я вдруг почувствовал себя изгоем на этом празднике жизни, злым волшебником, который своим тряпьем и своими дурными манерами хочет разрушить счастье и любовь одной юной прекрасной четы. И в то же время, в простых джинсах и клетчатой рубашке навыпуск, я чувствовал себя яванским колдуном. Я вдруг отчетливо увидел свою роль в этом лицедействе.
Во второй части представления я стал придумывать постмодернистский балет. Я всегда что-нибудь сочиняю, когда смотрю или читаю чужое. И вот я придумал действительно оригинальное постмодернистское либретто, по которому яванский держатель бойцового петуха приезжает с ним в крупный европейский город. В какой-нибудь Лондон с музеем Виктории и Альберта и Альберт-холлом.
Он важно расхаживает со своим бойцом везде, гуляет по городу от Трафальгарской площади до квартала Челси. Он бывает на знатных раутах и высокосветских приемах и везде выглядит этаким модным метросексуалом, у которого вместо маленького кудрявого пуделька под мышкой задиристый боевой петух с хохолком и гигантскими шпорами.
И вот судьба случайно закидывает нашего героя на балет «Лебединое озеро» в Альберт-холле. И там он встречает злого волшебника, колдуна, шамана в перьях, который то и дело выскакивает на сцену и что-то там себе колдует, зачем-то размахивает своими черными огромными крыльями.
Для всех непосвященных действия Ротбарта – архаика, ритуал, фольклор, они не видят никакого смысла в колдовских обрядах, но для нашего героя, знающего о магии не понаслышке, это не сказка, а трагическая реальность. В прошлом году волшебник из соседней деревни также заколдовал его невесту, без пяти минут жену. Заколдовал из зависти и по навету, отчего его невеста быстро слегла и умерла.
Вот она – ирония судьбы. Наш яванец наконец находит своему петуху достойного соперника. Соперника, которому он перед всем своим племенем поклялся отомстить. Соперника, который погубил его невесту и теперь хочет заколдовать Одетту.
Недолго думая, герой вскакивает со своего места в ложе и, легко перемахнув-перепрыгнув через несколько голов, заскакивает в партер со своим яванским петухом.
В Альберт-холле зал устроен как в цирке, сцена там овальная, словно яйцо в поперечном разрезе. Точь-в-точь как ринг для петушиных боев в родной деревне Малайского архипелага.
Наш герой типичный обитатель Явы: худощавый, мускулистый, загорелый, с короткой стрижкой – ни дать ни взять танцовщик кордебалета. По пути он срывает с себя рубаху, повязывает на пояс, и теперь, с голым торсом и в потрепанных штанах, он решительно выскакивает на сцену и, будто кидает перчатку, плюет в лицо колдуна. Так принято у них на Яве – харкнуть своему противнику в рожу посмачнее.
А между прочим, колдун, которому в рожу прилетел плевок, – не просто какой-нибудь заштатный злодей-волшебник, он супер-прима Нью-Йорк-опера, он танцовщик-миллионер, всемирно известная знаменитость, и каждое его па на сцене стоит сумасшедших денег.
Но сейчас прима пребывает в шоке, он не понимает, что происходит. Он вопит, вызывает своего импресарио, требует срочно вызвать еще и адвоката и сверить программку с условиями контракта. И наоборот.
Зрители Альберт-холла – дамы в норковых манто и вечерних платьях и мужчины в дорогих костюмах, короче, вся эта перхоть города и мира – принимают яванского бойца за артиста малых и больших. Все оживляются, все в нетерпении ждут развязки яркого зрелища. Они не видят никакого подвоха и аплодируют неожиданному повороту, модерновой трактовке модного современного режиссера. Вот она, наконец началась оригинальная постановка классического балета!
А тем временем яванский петух, выпустив шпоры, распушив крылья и хвост, налетает на Ротбарта. «Чтобы защитить Одетту», – думают заинтригованные зрители. И в принципе, они не далеки от истины. А колдун-коршун, увидев решительный настрой петуха, встает на колени и начинает молить о пощаде, то разводя крылья в стороны, то складывая их на груди.
Но яванец и его петух воспринимают примирительно-просительные жесты коршуна как боевую стойку. Вооруженный гигантскими шпорами петух настроен дать бой не на жизнь, а на смерть, побиться за всех курочек-балерин в перьевых пачках. Он покрывает Ротбарта и начинает его клевать и насиловать в прямом смысле слова. Трахать-клевать-трахать-клевать-трахать-клевать! Коршун в панике убегает прочь за кулисы, пытаясь спастись сам и спасти свою честь. Запутавшись в портьере, он падает, обрушив часть декорации в оркестровую яму на голову флейтистам. Ныряет в этот журчащий музыкальный овраг, будто в сточную канаву на окраине деревни, как какая-нибудь пьянь и рвань подзаборная.
Есть! Есть победа с явным преимуществом, но праздник петушиных боев так просто не заканчивается. Черта с два! Петух не отступает! На кону вся его репутация, на кону честь семьи и всей Индонезии. Ставки слишком высоки! Как он потом вернется в свою родную деревню и расскажет, что проиграл единственный в истории международный бой?
Дирижер, эффектно размахивающий руками, словно крыльями, лацканы фрака которого напоминают хвост, тоже попадает петуху под раздачу. Первая скрипка в ужасе падает в обморок, контрабасист басит, альтист летит, оркестр начинает играть вразнобой, а рабочие сцены и музыканты выбегают, чтобы прогнать яванского деревенщину восвояси на Яву.
– Пошел вон, мудак! – кричат все и гоняют его по сцене, размахивая швабрами и смычками скрипок и виолончелей. Однако прогнать яванского мудака не так-то просто. Поднаторевший в тайском боксе, закаленный в кулачных боях на окраине мира, он так ловко и изящно размахивал ногами и руками, что затмевал всех прим-балерунов. Блистательными великолепными па – они же сочные удары в челюсть и нос – он сокрушает одного своего противника за другим. Затем хватает за ноги черную Одетту и белую Одиллию и под шумок и хаос тащит их со сцены. Две жены лучше одной, две курочки – лучшая награда победителю.
– Мне же больно, мужлан! – визжит Одетта.
– А мне, думаете, не больно на все это смотреть? – парирует деревенщина. – Разделили весь мир на черных и белых и радуетесь!
И он прав. Зал в восторге, публика рада оригинальной интерпретации столкновения высокого и низкого. Нескончаемые овации не умолкают, как только рабочие догадываются опустить занавес.
А еще я думал про черное и белое в нас. Черный лебедь и белый лебедь. Белый – символ чистоты, невинности. И черный цвет, черная кожа и перья – символ грязи и саморазрушения, символ мазохизма и садизма.
Как странно, что второй раз я сталкиваюсь с Мелиссой на фоне свадебного представления! Что это? Фарс, трагикомедия, драма? Вышла ли она замуж, примирившись с женихом? Или этот ее спутник – сутенер? А может, я всего лишь перепутал двух девушек, и та незнакомка в клубе и нынешняя в театре похожи, как Одиллия и Одетта?
Когда объявили второй антракт, мне удалось найти, запеленговать ложу, в которой сидели Одетта и Зигфрид – ее бритый мужчина в костюме. А еще я заметил, что задний ряд удобных кресел в ложе свободен.