Чтение онлайн

– Этим поднимем всех. 34

* * *

Был вечер, когда помощник доложил Кораху о приходе человека, закутанного в серую тунику, так что лицо его было почти полностью скрыто. Очевидно, тот не хотел быть узнанным и явился сюда для разговора с глазу на глаз. Когда помощник удалился, они некоторое время молча смотрели друг на друга, после чего незнакомец откинул скрывавший лицо платок. Корах увидел перед собой египетского принца. Вид его был непривычно растерянным, взгляд перемещался с одного предмета на другой, лицо выражало страдание.

– Я убил человека, – хрипло сказал Моше. – Надсмотрщика. Он избивал раба, раба еврея.

Корах усадил молодого человека, налил ему вина и сел рядом.

– Я не хотел… Но он бил его так долго и жестоко, наслаждаясь своей властью над несчастным. Я случайно там оказался, осматривал продвижение строительства для доклада фараону. Я думал остановить этого садиста и хотел публично наказать его за жестокость, чтобы другим неповадно было. Но когда я оттолкнул его… Боже, ты не представляешь, сколько ненависти и злобы было в его глазах. Какая бездонная пустота сквозила оттуда. Я стоял под палящим солнцем, и чувствовал ледяной холод, исходящий из этой пустоты. Там не за что было уцепиться, словно падаешь в глубокую пропасть, разверзшуюся под ногами. Я будто увидел весь его путь в прошлом с безвестными предками, его породившими, и заглянул в будущее его потомков – но и там одна чернота. И тогда мои руки, не слушаясь меня, толкнули его еще раз, брезгливо и сильно, на самый край глубокой ямы, в которой изготовляют кирпичи. Он оступился, полетел вниз, ударился головой об острый камень и испустил дух.

Моше осушил свой кубок и замолчал. Даже этот рассказ давался ему с трудом. Обычно легкое заикание теперь сильно мучало его.

– Пойми, я не мог спокойно на это смотреть. Я вообще не понимаю, как я теперь буду с этим жить.

– Тебя кто-нибудь видел? – Корах старался придать голосу низкий тон в надежде успокоить своего друга.

– Никто из египтян, по-моему, никто. Только рабы могли видеть.

– Тогда, может, обойдется, – уверенно сказал Корах, – евреи тебя не выдадут.

Моше горько усмехнулся.

– Я бы тоже хотел так думать. Но непросто все в этом народе. Когда я шел к тебе, в сумерках увидел двоих, они ссорились, причем у одного в руке я заметил нож. Я подошел с намерением урезонить их и предложил обсудить предмет ссоры. В ответ человек с ножом, угрожавший своему соседу, вгляделся в мое лицо и узнал меня. "Не хочешь ли ты убить меня, как убил вчера египтянина?" Я увидел что-то недоброе в его хитром прищуре и понял – все стало известно, и скрыть теперь ничего не удастся. И еще я понял одну вещь, которая мне еще более неприятна, чем гнев фараона, который теперь, несомненно, на меня обрушится. Я понял, что среди этого влачащегося в тощем рабстве народа есть доносчики, готовые за собственную выгоду продать своего сородича египетским властям.

– Послушай, – Корах успокаивающе сжимал руку Моше, – при всей неприятности произошедшего это был всего лишь несчастный случай. Зная правителя, я не думаю, что он сильно на тебя прогневается. Ты сам себя больше терзаешь.

– Я не вернусь больше во дворец, – голос Моше дрожал. – Во мне что-то перевернулось. Меня ужаснула картина рабства. Раньше я воспринимал все происходящее спокойно и естественно, как иные относятся к разливам Нила или летнему зною. Но теперь, когда я сам с этим соприкоснулся, и еще как соприкоснулся… Мерзость и отвращение переполняют мою душу. Мне все представляется в ином свете. Ты всегда говорил мне, что я тоже происхожу из этого народа. Но для меня это было посторонним звуком, ничто не влекло ни к их языку, ни к культуре, ни к странным молитвам, которые, они возносят к небу, а не к какому-то конкретному божеству, как делаем мы… Мы. Теперь я уже не понимаю, кто это мы. К кому мне причислять себя? К египтянам уже вряд ли, к иврим еще нет. Я один, сам по себе.

Моше колотило, словно в лихорадке. Корах налил ему вина.

– Скажи мне, я все время не решался спросить, не хотел волновать гладкую поверхность своей удобной жизни. Но сейчас скажи: это правда, что в тот год, когда я родился, новорожденных еврейских мальчиков бросали в Нил? Это правда?

Корах едва заметно наклонил голову. Слушая своего друга, он спрашивал себя, что заставляет того так нервничать. Обычно общительный и ироничный, с гордой осанкой и решительной походкой, несмотря на легкое заикание уверенный в себе воспитанник фараона, сейчас Моше создавал впечатление загнанного в угол, для которого рушится мир со всеми о нем представлениями, планами и перспективами. Неужели это нечаянное убийство жестокого и никчемного охранника могло так повлиять на него? И гнев Рамзеса… из-за надсмотрщика? Нет, здесь было нечто другое, и Корах это почувствовал. Ведь Моше уже не в первый раз сам заговаривал о страданиях рабов на строительстве новой столицы. Отношение египтян к евреям приводило его в негодование.

– Можно подумать, – возмущался он, – речь идет не о народе, предки которого были привечены самим Эхнатоном, а о рабочей скотине, не принадлежащей себе даже по вечерам и в праздники.

Видимо, молодой человек обсуждал этот вопрос не только с ним. Он упоминал, что заговаривал об этом с фараоном, но тот так и не понял, почему его будущего визиря занимают проблемы презренных рабов. Моше уже успел нажить себе недоброжелателей, а может, и врагов в высшем египетском обществе; не исключено, что определенное раздражение вызывал он своими намеками и у самого Рамзеса. Теперь, когда он говорил о гневе фараона, речь, конечно, шла не о надсмотрщике, а о его, Моше, самоосознании. О том, что он, первый министр Северного царства, вздумал причислять себя к народу, десятилетия назад загнанному в рабство.

Когда Моше спросил об утопленных в Ниле младенцах, Корах понял истинную причину его побега: он не хотел оставаться в этой стране, не желая больше иметь дело с египетской властью.

– Именно в Нил, – наконец проговорил Корах. – Вода сама не имеет формы и лишает формы все, что попадает под силу ее потока, зализывает особенности и неровности, всех уравнивает и обрекает на забвение. Вот почему фараона убедили бросать младенцев в реку – чтобы обезличить нас, отнять самобытность, растворить в бесстрастном потоке истории, чтобы не осталось и следа, как после потопа. Бильам знал, что делал. Я старался не говорить с тобой об этих вещах, чтобы не смущать твой ум и не дать ослабнуть твоему усердию в карьере министра. Мне казалось, именно оттуда, с вершин государственной власти должен прийти избавитель. И я возлагал на тебя большие надежды.

– Они умерщвляли младенцев… И ты молчал!

– Когда это произошло, было уже слишком поздно. Да и все равно я не смог бы ничего сделать. Ведь моя служба тогда только начиналась, и слово мое не имело никакого веса. Но был человек… я кажется, упоминал о нем в наших беседах. Итро, верховный жрец Мидьяна. Его мнение уважал сам фараон, а его знания религиозных культов высоко ценились жрецами. Он в свое время заступился за наш народ перед верховным владыкой. К сожалению, тот не внял совету мудреца, а попал под влияние могущественного пророка Бильама, который и вложил в царственную голову идею с младенцами. Вообще, мне кажется, что нам придется еще не раз столкнуться с кознями, а может быть и казнями этого чародея. И я молюсь, чтобы Всевышний – да восславится священное Имя – когда-нибудь превратил бы его проклятия в благословения.

Вздохнув, Корах продолжил:

– Понимая, что в Египте оставаться ему более не безопасно, Итро ушел к себе в Мидьян. Я тогда имел честь познакомиться и говорить с ним, и он вселил надежду в мое сердце. Видения, открывшиеся ему, позволяли думать, что Бог не забыл о своем завете с праотцами, и что, несмотря на всю безысходность рабского положения, наш народ все-таки под присмотром Небес.

– Я не вернусь во дворец, – повторил Моше уже более твердым голосом. Дыхание его стало размереннее, глаза смотрели твердо и упрямо. – Я вообще не желаю иметь с ними ничего общего. После всего, что они… Как мне найти этого человека Итро? Я хочу познакомиться с ним поближе. А оставаться здесь мне теперь тоже небезопасно.

Корах помедлил, пытаясь понять, не делает ли этот юноша опрометчивого шага, не уклоняется ли от предназначенной ему роли, не сворачивает ли с одному ему предначертанного пути. Наверное, сворачивает. Путь лежал наверх, к управлению и подчинению себе египетской машины подавления, к переустройству всего уклада государственного хозяйства и в конечном счете к освобождению евреев из-под рабского гнета. Так думал Корах, так выстраивал он возможный план, опираясь на свои знания и опыт.

Но видимо, у Всевышнего имелись на этот счет свои планы. Моше уходил, прерывая блестящую карьеру на самом взлете. Острый ум, продуманный распорядок действий, успешность строительных и хозяйственных проектов и наконец, благосклонность самого владыки Египта – все шло прахом. Однако, что-то подсказывало Кораху, что не следует препятствовать порыву молодого человека. Иногда окольная тропинка может вывести на столбовую дорогу.