Чтение онлайн

Видимо, я должна довериться Дегану: он действительно хочет мне помочь, другой вопрос — сможет ли. Но Неле… Неле должна быть вне игры.

А может быть, это была не она?

Но — пальто. Единственный экземпляр из итальянской коллекции — фирма Пелегримм из Милана. Сиреневая кепка. Это не может быть просто совпадением. Кроме того, когда я сегодня звонила домой, никто не подходил к телефону. Я так и не смогла дозвониться…

Деган ждал моего ответа.

— Да, — сказала я. — Да, охотно, герр доктор… Я боюсь только злоупотребить вашим терпением, потому что…

— У меня достаточно много времени, почтенная фрау.

Он улыбнулся. Глаза его, когда он улыбался, становились узкими-узкими, и он выглядел, несмотря на седину, совсем юным со своей вздыбленной прической и загорелым лицом… Сколько же ему лет? Далеко за сорок? Трудно поверить.

— Я думаю, что вам следует знать всю эту историю, — начала я, — хоть она и долгая… Я должна рассказать все по порядку с самого начала. Иначе многое просто невозможно будет понять.

— Рассказывайте, — он предложил мне сигарету.

Перед зарешеченным окном чирикали воробьи.

Я начала рассказывать. Мне было совсем не трудно, потому что это было повторением всего того, о чем я думала перед обедом. Теперь, когда я восстанавливаю строгую последовательность событий, они уже не кажутся мне нелепыми. Позднее мне довелось убедиться, что я правильно сделала, не упомянув о Неле, увиденной мною здесь, в Гамбурге. Итак, я рассказала ему все.

Когда Кордес появился на пороге нашего дома, он был в цивильном костюме. Но в его чемодане, который я увидела уже на следующее утро, лежал мундир. К моему великому удивлению, это был мундир Гитлерюгенда с самыми высокими знаками отличия. На френче блестел целый ряд крестов и партийный значок.

Все, что он тогда носил, делало Кордеса в моих глазах еще более таинственным и значительным.

Видимо, ему поручено какое-то важное, влияющее на ход войны и, конечно, очень секретное дело, к которому он здесь готовится, если он получил разрешение ходить в цивильном! А может быть, это ему даже приказано, если у него такой высокий чип в Гитлерюгенде и если у него столько орденов, думала я.

В нашем маленьком городке он появился с таинственным и странным поручением, о котором никогда не говорил. Позднее, намного позднее я узнала — и то из каких-то туманных намеков, — что он получил приказ в случае дальнейшего продвижения американцев или русских организовать партизанское движение у них в тылу.

Его внезапное исчезновение было странным, его «показательная» смерть выглядела неправдоподобной, фантастической, его появление в моей жизни снова, двадцать лет спустя, его измененная фамилия, его вчерашняя встреча со мной, наконец, его подлинная, непридуманная смерть… Кордес всегда распространял вокруг себя ощущение чего-то тайного, запретного, подпольного.

Но в то же время это, видимо, и составляло неотъемлемую часть его шарма, его очарования, благодаря чему уже на следующий день после его прибытия, когда мой отец был в суде, а тетя Юлия где-то хлопотала по хозяйству, я с ним целовалась.

А еще через день, после долгой прогулки вдвоем по запущенному парку… Под ногами у нас шелестела листва старых буков и каштанов, сосны отсвечивали оранжевым и красным в лучах солнца; Кордес читал стихи Гессе, Рильке, Гете, а в воздухе пахло землей, гнилью, туманом и сжигаемой в огородах картофельной ботвой…

Именно тогда в сторожке, на широкой кровати, основанием которой служили толстые чурбаки, я стала возлюбленной Кордеса. Меня буквально раздирали противоречивые чувства: ужаса и счастья, стыда и гордости.

После общего ужина, сославшись на головную боль, я побыстрее удалилась в свою комнату, так как испугалась: а вдруг отец или тетя Юлия что-нибудь заметят и обо всем догадаются.

Кордес остался с отцом в комнате, где мы обычно ужинали, и я пожелала им доброй ночи. Сидя за столом, они вели разговор о музыке, сошлись во вкусах — оба любили барокко, и по настоянию отца молодой человек сел за пианино.

Сам отец взялся за виолончель, которая долго пылилась у нас в углу, и, совершенно счастливый, спустился в погреб за бутылкой красного вина. Оба выпили за мое здоровье.

Я еще долго лежала без сна в своей постели, плакала и слушала музыку Вивальди: отец вел партию виолончели, а Кордес — фортепиано. Я ненавидела Курта Кордеса: он кинул меня здесь одну. Я чувствовала себя брошенной, преданной, оставленной и страстно желала встречи с ним, его нежности! Наконец, ощутив себя совершенно несчастной, я уснула…

Проснулась, когда далеко за полночь он пришел ко мне. Сердце громко стучало от страха. Я впустила его — от него пахло вином и табаком — и полностью подчинилась его воле. И он добился всего, чего хотел, в то время как меня не покидала мысль: вот-вот проснется тетя Юлия, у которой бывали такие причуды — вдруг проверить среди ночи, все ли в порядке, — и мне было страшно, очень страшно.

Я так и заснула в его объятиях, чувствуя на шее пьяное дыхание. Мне снилось что-то неясное, туманное, расплывчатое. Когда утром за окном завыла сирена, я в страхе проснулась. Рядом со мной никого не было.

Я поспешно оделась и спустилась в погреб, которым мы пользовались как бомбоубежищем.

Тетя Юлия была ужо там и по обыкновению ворчала.

Сразу же после меня в погреб спустился отец с Кордесом. Мы сидели друг против друга и, как ни в чем не бывало, ждали отбоя воздушной тревоги. Только раз я поймала на себе взгляд любимого, который ясно давал понять, что все, связывающее нас, мне не приснилось.

Так прошло шесть дней.

Мы заключали друг друга в объятья каждый раз, когда для этого подвертывался подходящий случай. По ночам лежали, тесно прижавшись друг к другу, и забывали обо всем: о войне, о морали, о целом мире.

Дважды сирена, возвещавшая воздушную тревогу, возвращала нас к действительности, и Кордес вынужден был, спрыгивая с моей кровати, красться в свою комнату, а уже оттуда, словно не окончательно проснувшись, спускался в погреб…

Из коридора, ведущего в комнаты, донеслись голоса; можно было услышать быстрые шаги, как будто что-то случилось. Здесь и сегодня я рассказываю все человеку, впервые мною встреченному. Даже то, о чем раньше я никогда ничего не говорила. Я рассказываю решительно все и порой останавливаюсь, задавая себе вопрос: не бесстыдно ли это… Нет, отвечаю я себе; это, конечно, безумство, но так сложилась жизнь…

Все снова затихло вокруг нас. Я достаю сигарету из пачки, которую мне протянул, не говоря ни слова, Деган. Он ободряюще кивает, и я продолжаю.

В то время мой отец был поглощен процессом против нескольких иностранных рабочих. Они, должно быть, от голода, воровали кур, и новый молодой прокурор настаивал на смертном приговоре. Мой отец, будучи защитником, всеми силами старался смягчить наказание. Он был тогда отрешен от мира, погружен в дела, и почувствовал себя по-настоящему счастливым, когда у нас появился Кордес, с которым он мог исполнять Баха и Вивальди. О нашей тайне он не знал ничего.