Кордон «Ромашкино»
Шрифт:
– Эт-т-то ч-ч-что?
Да, буквы в Катиной речи двоились, троились и множились. Тут любой начнет заикаться.
Никто, конечно, на эту чечетку не ответил.
Катя проследовала вдоль грядки. В самом ее конце она увидела небольшой букетик васильков и вырезанное из какой-то открытки сердечко. Ей мгновенно вспомнились утренние ромашки, а также неопознанный шум под окном как раз в тот момент, когда мама просила прополоть грядку. Краска хлынула в лицо. Из груди вырвался писк, способный составить конкуренцию вокализациям охрипшего Соловья. Катя быстро, словно боясь, что кто-то перехватит послание, нагнулась и схватила букет. Прижала к животу и со счастливой, глуповатой улыбкой понеслась домой.
Она уже засыпала, когда из кустов, в которых переминалась с копыта на копыто Зорька, послышалось довольно громкое покашливание, затем мычание и наконец:
Любовь? Ко мне? Не верится. Пора?Ждала давно и, кажется, готоваПрочесть всеоживляющее слово —Короткий росчерк вышнего пера.Катя приподнялась на локте, потянулась всем телом к звуку. Это были стихи! И они на все сто процентов совпадали с ее настроением!
В тот же момент из окна второго этажа раздался голос Соловья, успевшего-таки усвоить несколько стаканчиков Зорькиного молочка:
Скажи, любовь, кем в дом ко мне пришла —Хозяйкой или гостьей на минутку?Одно молю: не окажись ты шуткой.Вокруг хватает подлости и зла.И глухо, мечтательно, из коровьего хлева пророкотал драконий бас:
Любовь, скажи, как выбрала меняИз юных звездноглазых миллионов?Не ведаю пока твоих законов,Но в холод ты добавила огня.Катя вскочила, подбежала к окну, высунулась так, что чуть не выпала в мокрую от росы траву, хотела выкрикнуть, но постеснялась. Она зажала руками пылающие щеки и прошептала:
И я в ответ затеплила свечу.Входи, любовь, тебя узнать хочу.Глава 5
Бакалейно-авиационная
Прошла неделя. Было бы опрометчиво утверждать, что Катя всю неделю трудилась. Не остались без должного внимания ни купания в речке, ни вылазки по грибы-ягоды в одиночестве и с друзьями, ни болтовня на завалинке.
Соловей за это время пошел на поправку.
На самом деле никуда он не ходил. Лежал целыми днями в комнате или в гамаке и попивал молочко.
Горыныча же не переставали мучить зубные боли, к которым очень скоро добавились муки голода.
Попробуйте прокормить молоком гигантского динозавра с крыльями – и мигом все поймете!
В один из дней Катю окликнул Соловей.
– Иди сюда. Поговорить надо. По-моему, наш змей не в себе.
– Да? А в ком?
– В мыслях. Пагубных.
– Откуда такие выводы?
– Мне его поэзия перестала нравиться. Категорически! Дрянь какую-то строчит. Сплошная бакалея с гастрономией. Лучше бы о любви писал.
– Так он о ней и клепает свои опусы, – усмехнулась Катя. – Любовь многогранна!
– И какая грань из него выперла?
– Горыныч зубы еще не долечил. Ему есть охота. Смотри, как похудел!
Вообще-то змею хотелось не просто есть, а жрать. Смысл один, эмоциональная окраска разная. Но это слово писать в культурной книжке некультурно, вот и пришлось найти синоним.
– Ничего, меньше будет над замком пилотировать. Летчик-ас выискался! Пойдем к коровнику, послушаешь эти опусы.
Горыныч не спал. Он творил. Даже в нескольких шагах от коровника слышалось одухотворенное бормотание с вкраплениями членораздельной речи:
– О, булка! Твои пышные бокаЛишают сна и будоражат мысли.Приди ко мне, родимая, покаКак тесто эти мысли не прокисли.Приди ко мне, банан, приди, грейпфрут!Я тут, скорее же, друзья, я тут!Глаза мои не врут, а рот открыт.Я голодом уже по горло сыт!Тарелка супа, даже корка хлеба,Как жить без вас?Гляжу с тоской на небо.Там клецки – облака. Луна – головка сыра.И все не мило. Да, друзья, не мило!В образовавшуюся паузу тут же вклинилась деятельная и возмущенная муза Соловья. Довольно подло вклинилась:
– И поделом. Летать не надо было!Царевич же тебя предупреждал,Но над дворцом ты все равно летал.И долетался. Булка – твоя муза.Балдею я от данного союза!– А?! Что?! – подскочил от неожиданности Горыныч. – Соловей, ты, что ли?
– Дух отца Гамлета. Гамбургер принес.
– Давай! – Из змея вытек ручеек слюны и исчез в соломе, застилавшей коровник.
– Я пошутил.
– Плохие у тебя шутки, друг Соловей, – обиделся Горыныч.
– Какие стихи, такие и шутки, – огрызнулся Разбойник. – К тебе талант пожаловал, а ты – про клецки? Между прочим, настоящий поэт должен быть голодным. Представь переевшего, икающего Александра Сергеевича, пишущего за Татьяну письмо к Онегину! Так что тебе повезло, брат-поэт, ты голоден. Только везение это нужно использовать в правильном направлении.
Пока шла перепалка, Катя пыталась вставить хоть слово, но ничего не получалось.
– Каком таком «правильном»?
– Не понимаешь, да? Ладно, начинаем с азов. Представь что-нибудь возвышенное. Готово?
– Вроде бы.
– Говори! Сразу. Стихами. Поехал!
– Я вас любил…
– Хорошо. Хоть и не оригинально.
– Любовь еще, быть может…В душе моей угасла не совсем…– Пусть хоть так. Дальше, мастер, дальше!
– Там суп кипит, там молоко творожит.А я все это ем, и ем, и ем…Взахлеб. До одури! До оскуденья речи…– Совсем с ума сошел!Аминь. Тушите свечи!Соловей безнадежно махнул рукой, а затем обернулся к Кате.
– Убедилась? Я не врал. По-моему, эту мышь, загнанную в мышеловку голода, следует напоить киселем. Молока не давай. Поэзию жалко.
– Это какую мышь ты сейчас упомянул? – очнулся от поэтического экстаза несчастный змей и неожиданно хищно сглотнул.
– Неважно. Мышь несъедобная, и тебя она интересовать не должна.
Глава 6
Неопознанные летающие объекты
В один из вечеров, придя с очередной порцией молока, Катя выждала, когда оно перельется в драконье брюхо, и тихим, вкрадчивым, можно даже сказать, хитрым голосом начала внедрять хорошо продуманную мысль: