Чтение онлайн

Через несколько минут пути слева промелькнуло устье Колумбе, еще через четверть часа справа показалась река Приманка. Выше ее Большая Уссурка снова изменила свой нрав. Она стала бурливее. Крутые мелкие перекаты попадались не реже чем через километр. Почти везде мотору приходилось помогать шестами и веслами.

В семнадцати километрах выше Мельничного с востока в Большую Уссурку впадает речка Глухоманка. Недалеко от нее Уссурка наталкивается на высокую отвесную скалу. Ударившись о преграду, она как бы в бессильной злобе поворачивает почти под прямым углом вправо и разбивается на множество проток и рукавов. Почти все входы в протоки перегорожены плотными стенами из карчей и валежин, сдавленных сильным течением. Единственным путем для движения лодок обычно служила крайняя левая протока, но теперь и она сплошь забита заломами, вода в ней ревет и беснуется. Пройти вперед невозможно, и мы решаем отабориться на развалинах Верхнего Хутора.

Когда-то здесь жили староверы. Теперь от села почти ничего не осталось. Кое-где еще виднелись ямы, в которых были погреба. Большие огороды буйно заросли травой и кустарником. О занятиях и образе жизни хуторян напоминали то тяжелый каменный круг от ручной мукомолки, то разбитый чугунный котел, то позеленевшая гильза от старинной берданки.

Около бывшего хутора недавно выстроена охотничья база: просторный дом, склад, баня. Здесь мы и остановились, решив неделю посвятить изучению охотничьих угодий.

К вечеру мы с Юрой переплыли на лодке на левый берег Большой Уссурки и взобрались на высокую скалу. На север, восток и юг открывался великолепный вид. Прямо под нами лежала изрезанная протоками пойма, густо поросшая ивами и тополями, густыми кустарниками и высокими папоротниками. Террасы долины покрыты хвойно-широколиственным лесом. За полосой лиственничников синели горы с мягкими очертаниями. От безраздельного господства кедра они казались изумрудно-голубыми. Чувствовалось, что там первозданные уссурийские леса и настоящие звери.

14 сентября.Мы с Виктором вышли в путь, как только забрезжил рассвет. Тропа сначала была хорошо наторенной. По ней ходили еще староверы. Сперва она пересекла заброшенный хутор с огородами, березнячок и релку [7] . Потом вывела на лиственничную марь. Здесь нам пришлось тяжело: жидкая грязь и вода доходили до колен и выше, ноги глубоко вязли. Лишь когда рассвело и мы подошли к сопкам, тропинка запетляла посуху.

Разгоралось тихое осеннее утро. От обильной росы опавшие листья стали мягкими, по ним можно было идти совершенно неслышно. Мы сняли резиновые сапоги и обулись в мягкие олочи, в которых идешь как босиком. Лишнее оставили, взяли самое необходимое: бинокль, фотоаппарат, записную книжку, карту, спички, булку и вареную крякву.

Какая это прелесть — беззвучно шагать по устланной мягкой листвой тропинке, видеть пробуждение леса и всего живого в нем, дышать густым настоем хвои и увядших листьев! Нас плотной стеной окружали вековые кедры. Созревшие шишки изредка падали чуть ли не с поднебесья и глухо ударялись о лесную подстилку.

Шедший впереди Виктор неожиданно остановился.

— Кабан, — шепнул мне на ухо.

Я увидел совсем недалеко впереди большую темную тушу, недвижно лежащую поперек тропы. Присмотревшись, шепчу Виктору:

— Медведь… спит…

— Верно, медведь. Спит. Что делать будем?

— Понаблюдаем.

Внимательно присмотревшись, мы поняли, что зверь разрыл набитую кормовыми запасами нору бурундука, наелся и тут же заснул, уткнув нос в яму. В подтверждение наших предположений с ближнего кедра процокал ограбленный бурундук. Всем своим видом зверек показывал, насколько он потрясен грабежом, но вместе с тем и рад, что хоть сам остался цел.

Когда бурундук, словно надеясь на нашу подмогу, заверещал, медведь поднял голову и увидел нас. Не полагаясь на свои подслеповатые глаза и подозревая что-то неладное, приподнялся на передних лапах и засопел влажным носом, которому доверяет гораздо больше, чем глазам.

Мы не шевелились. Но слишком малым было расстояние, и медведь учуял нас. Через несколько мгновений треск сучьев под тяжелыми когтистыми лапами поведал о том, с какой скоростью он удирал.

Нору бурундук вырыл под кедром. Добираясь до нее, медведь изрядно потрудился. Он перегрыз и разорвал толстые корни, вывернул многопудовые камни, нагромоздил кучу вырытой земли. В яме лежало немного кедровых орехов, все остальное грабитель сожрал. Мы отошли и присели на валежину.

Бурундук тотчас кинулся к ограбленному жилищу и горестно запричитал. В его плаче слышались обида на грабителя и отчаяние. Но вскоре зверек успокоился и засуетился. Куда-то отлучившись на несколько минут, он вернулся и стал торопливо засовывать орехи за щеки, а раздув их, убежал. Проследив путь бурундука, я нашел его старую нору. О ней зверек, конечно, хорошо помнил и теперь воспользовался ею. Он еще успеет восстановить свои запасы, а значит, будет жить!

Стало совсем светло. Повсюду суетились, уркали и цокали белки, каркали и хрипели кедровики и сойки. У ног мельтешили полевки. Где-то на мари ревели изюбры и кричал напуганный козел. На сопке трещали сучья, должно быть, белогрудый медведь обламывал и сбрасывал вниз ветки кедра с шишками. Понаблюдать за его работой нечасто удается, и мы решили воспользоваться случаем.

Подошли к белогрудому почти вплотную. Он сидел у самой вершины большого кедра и грыз очередную толстую ветку. Внизу их было набросано порядком. Держась одной лапой за ствол, зверь другой, напрягшись, переломил ветку и сбросил ее вниз. Внимательно осмотрев сверху плоды своего труда и удовлетворившись им, топтыгин спустился с дерева и радостно зачавкал.

Мы уже хотели удалиться, как вдруг медведь насторожился, усиленно задвигал носом, засопел. И вот он уже скрылся в кустах, а его место у груды наломанных веток занял подошедший бурый медведь. Эти гангстеры грабят не только бурундуков…

В полдень сидели на поваленном старом кедре, я писал дневник. Виктор переобувался. Вдруг он поднял руку: «Замри!» Я притих и сразу услышал визг поросят в распадке. Через несколько секунд там глухо рюхнул кабан, недовольно взвизгнула чушка. Шум кормящегося табуна постепенно подвигался к нам. И вот над верхушками трав проплыли спины трех больших зверей, а внизу суетились уже крупные, без полос, поросята. Через несколько минут шум табуна затих.

Вечером мы слушали изюбров. Они дружно и азартно ревели с заката солнца почти до полуночи. Потом замолчали. Только один, какой-то неугомонный, своими неистовыми криками еще долго будоражил ночное безмолвие. Я решил утром, чуть свет, пойти с ним на «свидание».

15 сентября.Еще не кончилась ночь, как изюбры снова начали свой «концерт». Голосил и «мой» бык. Я прихватил с собой берестяную трубу для имитации изюбриного рева и двинулся в темень.

Шел тихо, освещая путь фонариком и ежась от утренней прохлады. Именно в такую погоду рев изюбров наиболее азартен, а сами они менее осторожны.

Пройдя с километр по тропе, я пришел к месту, где кричал рогатый жених. Сев на высокий пень, я дунул в берестянку. Получилось что-то похожее на крик изюбра, но бык все-таки откликнулся и двинул, негодуя, в мою сторону. Я замолчал: нужно было дождаться рассвета.

Утро наступало медленно, но мне было нескучно, потому что изюбры сильными голосами перекликались и переругивались, пронизывая предутреннюю темноту.

Было время заняться первоначальными расчетами. Я прикинул на листке дневника направление и расстояние до подающих голос быков. Их было шесть. До самого дальнего — примерно два с половиной километра. Стало быть, на площади в двадцать квадратных километров обитает шесть изюбров-крикунов. В популяциях этого зверя в Сихотэ-Алине на взрослых быков приходится около четверти всего поголовья. Получается, плотность населения в этих местах двенадцать особей на десять квадратных километров… Скучные, но нужные расчеты. Впрочем, кому скучные, а кому интересные. В цифрах иногда можно увидеть даже поэзию.