Чтение онлайн

— Тем более.

— Особенно докладывать нечего, — начал секретарь парткома обвинительную речь. — Все вы присутствовали на совещании, которое неделю назад проводил у нас представитель НКВД СССР капитан госбезопасности Ефимов, и, видимо, у всех еще звучит в ушах крикливый, клеветнический вой Одерихина. Вместо того, чтобы направить свою энергию на разоблачение контрреволюционной нечисти, он расходует ее на борьбу с органами НКВД, обвиняя их в преступном ведении следствия.

— Не с органами НКВД, — уточнил Одерихин, — а с затесавшимися в органы преступниками.

— Будешь говорить, когда дадут тебе слово, — заметил Абакумов. — Прерывать оратора не следует.

— Одерихин забросал рапортами всех: от портового отделения до НКВД СССР, ведет среди личного состава контрреволюционную пропаганду, корчит из себя преданного партии человека, хотя от партийности в нем если что и осталось, так это его партийный билет. Отдельные, муссируемые им нарушения, действительно имели место. При ведении следствия по называемым им делам были допущены некоторые ошибки в силу малоопытности сотрудников. Но в изложении Одерихина эти ошибки выглядят как умышленные противоправные действия, и в этом главный вред от Одерихина. В силу своего склочного характера он порвал с женой, порвал с товарищами по работе, порвал с… — докладчик запнулся, зашевелил губами, силясь вспомнить, с кем еще порвал Одерихин. — Словом, порвал со всеми, с кем, объединившись в едином порыве, должен был бы бить ненавистного врага. Есть информация, — перешел секретарь на доверительный тон, — непроверенная, правда, что Одерихин пьянствует и сожительствует с женщинами-осведомителями. У меня все, товарищи члены парткома.

Одерихин встретился глазами с Мандычевым, пристально посмотревшим на него после завершающей фразы секретаря парткома, и улыбнулся. «Вот видишь, — говорил его светящийся взгляд, — как по нотам, начертанным мной. Эта система не способна на импровизацию». Мандычев тоже вспомнил тот разговор и, тяжело вздохнув, опустил голову.

— Ваши предложения? — не глядя на докладчика, спросил Абакумов.

— Я полагаю, что выражу общее мнение, если скажу, что Одерихин не наш человек, что за клевету на органы НКВД, за предательство и бытовое разложение его следует из партии исключить, из органов уволить и немедленно арестовать.

— Вполне партийный подход к решению вопроса, — одобрил мнение секретаря Абакумов. — Я поддерживаю и предлагаю завтра же вынести решение парткома на обсуждение партийного собрания.

— Решения-то еще нет, — заметил Мандычев. — Я предлагаю послушать коммуниста Одерихина. У него наверняка есть контрдоводы.

— А зачем его слушать? — вздыбился Абакумов. — Он все сказал на совещании личного состава неделю назад. Теперь наша очередь сказать свое слово. Я предлагаю поставить вопрос на голосование. С Мандычевым тоже не мешает разобраться. Что это за мягкотелость, понимаешь!

За предложенную формулировку проголосовали все члены парткома.

Заседание закончилось. Выдерживая степенность и достоинство, Одерихин проследовал мимо дежурного по горотделу. Но выйдя на улицу, заторопился. «Чем черт не шутит, — подумал он, — сдуру арестуют, не разобравшись, и доказывай потом, что ты не верблюд».

Прихватив собранные накануне пожитки, он запер дверь квартиры, попросил соседку присматривать, пока он будет в командировке, и закоулками пошел к железнодорожному вокзалу. На ходу вскочил на подножку отправляющегося товарного поезда, добрался до станции Тоннельной, где дождался пассажирского, следовавшего в Москву, и, предъявив проводнику вагона служебное удостоверение, забился в купе. Появилась надежда уцелеть. С кем встретиться в Москве прежде всего? С Ефимовым? Пожалуй. Он знаком с ситуацией, примет и поймет. Возможно, с его помощью удастся пробиться за правдой и защитой к самому Ежову.

Намеченное парткомом партийное собрание, на котором предполагалось утвердить решение об исключении Одерихина из партии, не состоялось. Просматривая вечером после заседания партийного комитета почту, Абакумов обнаружил письмо Сербинова, в котором тот настоятельно рекомендовал не торопить события, вопрос о партийности Одерихина оставить пока открытым.

«Рапорт Одерихина по поручению товарища Ежова Н. И. будет подвергнут тщательной проверке. Установите контроль за применением физмер. Одерихина оставьте в покое до окончания проверки, от результатов которой будут зависеть все наши последующие действия в этом направлении».

Еще через два дня позвонил Ефимов и предупредил, что если с головы Одерихина, который пока обретается в Москве, но на днях вернется в Новороссийск, упадет хоть один волос, то… Словом, на время «бунтовщика-одиночку» оставили в покое.

Краевая партконференция открылась утром 10 июня. Появление Газова за столом президиума делегаты приветствовали стоя, однако аплодировали вяло, и Газов, обидевшись, пресек «кощунство» резким жестом руки.

— Начнем работу, товарищи! Время жаркое, на носу уборка и совсем необязательно тратить дорогие минуты на незаслуженные пока, аплодисменты.

Фраза удалась. Она не только не выдала свою лицемерную сущность, но и создала у делегатов иллюзию сердечной боли руководителя краевого масштаба за положение дел в сельской глубинке. Мгновение все молчали и вдруг с чьей-то легкой руки разразились радостными аплодисментами. Рукоплескания, приветливые, одобряющие улыбки и сотни устремленных на Газова восторженных глаз растопили душевный лед и ему стало уютно и хорошо.

Вступительное слово Газова и основной доклад изобиловали штампами, но его это нисколько не смущало. Опытный чекист — он знал, цену оговорке, неудачно сформулированной мысли, поэтому конструировал свой доклад на основе постановлений ЦК, передовиц газеты «Правда», приказов и обзоров НКВД СССР, выдергивая из них целые абзацы. Умело вкрапливая меж них местный материал, в основном статистику и негатив, он как бы подтверждал выводы центральных органов, придавая им свежесть и остроту и возбуждая у слушателей соответствующие моменту настроения. А слушали его внимательно, надеясь получить ответы на многие волновавшие всех вопросы. И прежде всего на главный: что происходит в партии?

Что происходит в партии? Почему сейчас, когда троцкисты и правые оппортунисты надежно изолированы, а социальная база для враждебных партий, политических течений и групп сведена на нет, когда социализм в стране в основном построен и исчезли предпосылки к реставрации капитализма, а бывшие идейные противники отказались от борьбы и стали на рельсы партийности, почему так вдруг появилась потребность в их физическом уничтожении? Разве партия разучилась перевоспитывать, вести за собой людей без насилия и кропи? Прошли чистки ее рядов, много разных чисток, казалось бы, остались «самые-самые» и вдруг выясняется, что она по-прежнему засорена, но уже не просто идеологическими противниками, а «врагами народа» — террористами, шпионами, вредителями и диверсантами, которых расплодилось так много, что без мер государственного принуждения, без массовых репрессий их не подавить.

Так ли это? Не выдается ли здесь желаемое за действительное? Именно «желаемое», потому что без «врагов», которые «вредят», «пакостят», ведут «диверсионную, шпионскую и террористическую деятельность», не на кого будет списывать вред, причиняемый народу некомпетентностью и бездарностью власть имущих, нечем будет объяснять их жестокость и кровожадность.

Не по этой ли причине у множества коммунистов появилась и прогрессирует грязная и смертельно опасная болезнь доносительства? И еще гордость за то, что они проявили бдительность, выкорчевали, разоблачили. Дух разложения, зародившийся в недрах партии, поразил все слои общества и стало страшно жить. Почему же молчит ЦК? Не видит или не хочет видеть того, что происходит?