Коринна, или Италия
Шрифт:
На том же Авентинском холме находились храмы Целомудрия патрициев и Целомудрия плебеев. У подошвы холма высится храм Весты, сохранившийся почти целиком, хотя разливы Тибра нередко грозили ему бедой. Невдалеке от него видны обломки долговой тюрьмы, где произошел известный всем случай, послуживший высоким примером дочерней привязанности {81} . В этом же самом месте Клелия {82} и ее подруги, отданные в заложницы Порсенне, переплыли Тибр, чтобы вернуться к римлянам. Авентинский холм столь же прекрасен, как и воспоминания, связанные с ним; душа отдыхает при виде его после тяжелых впечатлений, произведенных другими холмами. Берег реки, омывающей его подножье, получил название «красивого берега» (pulchrum littus). Здесь прогуливались римские ораторы, возвращаясь с Форума, здесь запросто, как обыкновенные граждане, встречались друг с другом Цезарь и Помпей, желавшие склонить на свою сторону Цицерона {83} , чье блистательное красноречие они ценили больше, чем даже мощь своих армий.
81
…примером дочерней привязанности. — По преданию, дочь римлянина Кимона, заключенного по приговору сената в темницу и обреченного на голодную смерть, тайком посещала своего отца и кормила его грудью, чтобы спасти от гибели.
82
Клелия. — По рассказу историка Секста Аврелия Виктора, в числе заложников победителя Рима Порсенны была и знатная девица Клелия. Обманув стражу, она ночью вышла из вражеского лагеря и, сев на коня, переплыла Тибр. По требованию Порсенны Клелия была ему возвращена, но, удивляясь ее мужеству, он позволил ей вернуться на родину. В честь Клелии ее соотечественники воздвигли на Форуме конную статую.
83
…здесь… встречались друг с другом Цезарь и Помпей, желавшие склонить на свою сторону Цицерона… — В 60 г. до н. э. три видных политических деятеля Рима (Юлий Цезарь, Помпей и Красс) образовали т. н. первый триумвират, противопоставивший свою власть сенату. Одно время триумвиры старались привлечь к себе Цицерона, ставшего весьма популярным после того, как он раскрыл заговор Катилины (см. примеч. 15 к кн. IV, гл. IV).
Поэзия тоже украсила собой эти места. На Авентинском холме Вергилий поместил пещеру Какуса {84} ; героические вымыслы, которыми поэты окружили легендарное происхождение римлян, не менее, чем их доблестное прошлое, послужили славе великого народа. Наконец, спускаясь с Авентинского холма, нельзя не заметить дом Кола ди Риенци {85} , который сделал тщетную попытку возродить дух античности в новые времена; и хоть это и не столь важное событие по сравнению с другими, все же оно заставляет глубоко задуматься.
84
На Авентинском холме Вергилий поместил пещеру Какуса… — Огнедышащее чудовище Какус описано Вергилием в VIII песне «Энеиды».
85
Кола ди Риенци — см. примеч. 2 к кн. IV, гл. III.
На Целийском холме привлекают к себе внимание остатки казарм для преторианцев и солдат-иноземцев. На развалинах здания, сооруженного для иноземных солдат, сохранилась надпись: «Священному духу иноземных военных лагерей». Воистину этот дух был священным для тех, кому служили иноземцы! Остатки древних казарм свидетельствуют о том, что их строили наподобие монастырей или, вернее сказать, монастыри строили по их образцу.
Эсквилинский холм называли прежде «холмом поэтов»: там выстроил себе дом Меценат {86} , там жили Гораций, Проперций, Тибулл. Недалеко оттуда — развалины терм Тита и Траяна. Предполагают, что моделью для арабесок Рафаэля послужили фрески из терм Тита {87} . В этих же термах обнаружили скульптурную группу Лаокоона. Ощущение свежести, испытываемое во время омовения, настолько приятно в странах с теплым климатом, что древние римляне любили роскошно украшать свои бани, помещая там все, что могло радовать самое прихотливое воображение. Там выставляли чудесные произведения скульптуры и живописи, но разглядывать их приходилось при свете масляных ламп: особое устройство зданий не позволяло проникать туда дневному свету. Римляне таким образом старались уберечься от жгучих лучей южного солнца, которые называли «стрелами Аполлона» — очевидно, за их беспощадную силу. Судя по мерам, принимавшимся против опасного действия солнца, в древнем Риме был более жаркий климат, чем сейчас. Геркулес Фарнезский, Флора Фарнезская и группа Дирке {88} были найдены в термах Каракаллы. Недалеко от Остии, в банях Нерона, был найден Аполлон Бельведерский {89} . Трудно поверить, чтобы при взгляде на эту прекрасную статую в душе у Нерона не пробудилось хоть на миг доброе чувство.
86
Меценат (74/64–8 гг. до н. э.) — друг и советник Августа, покровительствовавший Вергилию, Горацию, Проперцию и другим поэтам его эпохи. Имя Мецената стало нарицательным для обозначения покровителя искусств.
87
…моделью для арабесок Рафаэля послужили фрески из терм Тита. — Рафаэль использовал некоторые мотивы фресок из терм Тита для росписи лоджий в Ватикане.
88
Группа Дирке — вернее, «Фарнезский бык». «Геркулес Фарнезский», «Флора Фарнезская» и «Фарнезский бык» — скульптуры древнегреческих мастеров, дошедшие до нас в римских копиях и ныне хранящиеся в Неаполитанском музее, — названы «фарнезскими», потому что они когда-то находились в коллекции знатной итальянской семьи Фарнезе.
89
Недалеко от Остии, в банях Нерона, был найден Аполлон Бельведерский. — Де Сталь ошибается: статуя Аполлона Бельведерского была найдена в конце XV в. не в Остии (морской гавани Рима в устье Тибра), а в древнем Анциуме, родном городе Нерона, расположенном на мысу, вдающемся в Тирренское море.
Единственные сооружения, служившие в Риме для увеселений и от которых еще сохранились следы, — это термы и цирки. От театров же ничего не осталось, кроме развалин театра Марцелла {90} . Плиний рассказывает {91} , что в одном театре, выстроенном лишь на несколько дней, насчитывалось триста шестьдесят мраморных колонн и три тысячи статуй. Римляне возводили настолько прочные здания, что их не разрушали землетрясения; но иногда они забавлялись тем, что, затратив огромные усилия на какую-нибудь постройку, сами сносили ее по окончании праздников: так римляне смеялись над временем. К тому же они не разделяли страсти греков к драматическим представлениям; изящные искусства достигли у них расцвета лишь при посредстве греческих мастеров, и величие Рима выражалось не столько в творениях фантазии, сколько в безмерном великолепии архитектуры. В этой неслыханной роскоши, в этом сказочном богатстве заключалось гордое достоинство: оно уже не было символом свободы, но всегда говорило о могуществе.
90
Театр Марцелла — вмещавший 20 000 зрителей, был выстроен в 11 г. до н. э. Августом в память своего племянника и зятя, рано умершего Марцелла, которого император прочил себе в преемники.
91
Плиний рассказывает… — Здесь речь идет о Плинии Старшем (23/24–79 гг. н. э.), римском ученом, авторе 36-томного труда «Естественная история».
Монументальные украшения, предназначавшиеся для римских общественных бань, свозились туда из провинций; в банях было собрано все, что производилось и изготовлялось всей страной. Цирк, известный под именем Circus maximus [9] , остатки которого еще уцелели и сейчас, находился рядом с Дворцом цезарей, и Нерон прямо из своих окон подавал сигнал к началу представлений. Цирк был так велик, что в нем свободно помещалось триста тысяч зрителей: таким образом, почти все население Рима могло одновременно развлекаться. Эти грандиозные зрелища можно считать общенародными установлениями, объединявшими людей для забавы, как некогда объединялись все люди для славных деяний.
9
Большой цирк (лат.).
Квиринальский и Виминальский холмы так тесно примыкают друг к другу, что трудно различить их границу; тут находились дома Саллюстия {92} и Помпея, а в новое время папа избрал это место для своей резиденции. В Риме нельзя шагу ступить, чтобы не сблизить минувшее с настоящим, равно как и различные прошедшие эпохи — между собой. Но когда созерцаешь эту вечную смену судеб человечества, учишься спокойно принимать события своего времени: перед лицом стольких столетий, истребивших плоды трудов предшествующих поколений, становится стыдно предаваться мелочным тревогам повседневной жизни.
92
Саллюстий (86–33 гг. до н. э.) — римский историк, автор труда «Заговор Катилины».
Подле семи холмов, на их склонах, на вершинах — повсюду вздымаются бесчисленные колокольни, обелиски, колонна Траяна, колонна Антонина, башня Конти, с которой Нерон, по преданию, любовался пожаром Рима {93} , и, наконец, — господствующий над всем городом купол собора Святого Петра. Так и кажется, что все эти вышки, возносящиеся в небо, парят в воздухе и что над земным городом величаво простирается другой город — воздушный.
Возвращаясь домой, Коринна прошла с Освальдом под портиком Октавии — женщины, столь сильно любившей и столь много страдавшей {94} ; потом они пересекли «Проклятую дорогу» {95} , по которой проехала нечестивая Туллия, попирая труп своего отца копытами коней; оттуда виднеется вдалеке храм, воздвигнутый Агриппиной в честь Клавдия {96} , отравленного по ее приказанию; наконец, следуя той же дорогою, они миновали гробницу Августа, за внутренней оградой которой можно сейчас видеть площадку, служившую некогда ареной для боя хищных зверей {97} .
93
…башня Конти, с которой Нерон, по преданию, любовался пожаром Рима… — По Светонию («Жизнеописание двенадцати цезарей»), Нерон смотрел на римский пожар в 64 г. н. э. с высоты дворца Мецената.
94
…портиком Октавии — женщины, столь сильно любившей и столь много страдавшей… — Портик, выстроенный Августом в честь его сестры Октавии, которая хоть и была покинута своим мужем Марком Антонием ради египетской царицы Клеопатры, но оставалась ему верной женой.
95
«Проклятая дорога» — улица на Эсквилине, где, по преданию, Туллия, младшая дочь царя Сервия Туллия, переехала через труп своего отца.
96
…храм, воздвигнутый Агриппиной в честь Клавдия… — Жена римского императора Клавдия (41–54) Агриппина Младшая отравила его, чтобы доставить власть своему сыну Нерону.
97
…миновали гробницу Августа, за внутренней оградой которой можно сейчас видеть площадку, служившую некогда ареной для боя хищных зверей. — Гробница Августа, сооруженная им при жизни для себя и своих преемников, в XII в. была до основания разрушена. В начале XIII в. круглое основание гробницы было обращено в арену для боя быков и других представлений, а развалины вокруг — в амфитеатр. Папа Пий VIII потом запретил эти зрелища, и площадка была засыпана обломками.
— Я повела вас в очень краткое путешествие по следам античной истории, — сказала Коринна лорду Нельвилю, — но вы поймете теперь, сколько наслаждений сулят подобные изыскания — ученые и вместе с тем поэтические: они говорят равно воображению, как и уму. В Риме есть немало почтенных людей, посвятивших себя поискам новых соотношений между историей и древними руинами.
— Я бы не нашел для себя занятия более увлекательного, — ответил Нельвиль, — будь у меня достаточно душевного спокойствия; такого рода изучение истории воодушевляет гораздо больше, чем изучение по книгам: можно сказать, что перед тобой оживает то, что тебе открывается, и минувшее восстает из пепла, под которым оно было погребено.
— Без сомнения, — прибавила Коринна, — страсть к изучению античности — это не пустая причуда. Мы живем в такой век, когда почти всеми поступками людей руководит личный интерес. Но разве может когда-нибудь личный интерес породить сочувствие, вдохновение, энтузиазм? И как сладостно возвращаться в мечтах к тем дням истинной преданности, самоотвержения, героизма! ведь были же они в самом деле, ведь их величавые следы и поныне хранит наша земля!
Глава шестая
Коринна втайне надеялась, что она завоевала сердце Освальда, но, зная его сдержанность и строгость его правил, не осмеливалась открыто выказать ему свое расположение, хотя не в ее натуре было скрывать свои чувства. Может быть, ей казалось, что, когда они вели беседу между собой даже о предметах совершенно посторонних, звук голосов выдавал их взаимную склонность, а в их взорах, говоривших на том неясном и чуть грустном языке, который столь глубоко проникает в душу, таилось молчаливое признание в любви.
Однажды утром, когда Коринна готовилась к обычной прогулке с Освальдом, она получила от него записку, в которой он довольно сухо уведомлял ее, что занемог и на несколько дней прикован к дому. Какое-то мучительное беспокойство сжало сердце Коринны; сначала она испугалась, не опасно ли он заболел; но граф д’Эрфейль, которого она увидела в тот же вечер, сказал ей, что у Освальда приступ меланхолии, какой он бывает подвержен, и что в такое время он ни с кем не хочет говорить.
— Даже я, — прибавил граф д’Эрфейль, — не вижусь с ним, когда он в подобном состоянии.