Чтение онлайн

Терпение руководства РКП(б) иссякло довольно быстро. Ознакомившись с выступлениями Шляпникова перед коммунистами ряда предприятий Москвы, Ленин потребовал вывести его из состава Центрального комитета и изгнать из партийных рядов. На объединенном пленуме ЦК и ЦКК в августе 1921 года для принятия решения об исключении не хватило лишь одного голоса. Пленум ограничился последним предупреждением Шляпникову прекратить антипартийные действия [419] . Репрессии обрушились и на Г. И. Мясникова, обличительный запал которого перешел все разумные пределы. Он призывал к свержению партийной бюрократии, поработившей пролетариат наподобие буржуазии. Бюрократия из подчиненного при капитализме слоя превратилась теперь в главного распорядителя ресурсов, экономического управителя [420] . Ее постановления святы и неприкосновенны, они неизменно одобряются вселенскими и поместными соборами, именуемыми партийными съездами [421] . Исключение из партии Мясникова прошло благополучно. Кроме его соратников, никто в верхах особого сожаления не выказал. Надо сказать, что к началу 1922 года всю «рабочую оппозицию» основательно прошерстили, и она приняла гораздо более скромный формат «рабочей группы». Входившие в нее коммунисты вместе с А. Коллонтай 26 февраля 1922 года направили в Коминтерн письмо, жалуясь на давление, которое оказывает на них руководство РКП(б). (И снова обращаем внимание на тот факт, что среди 22 подписантов значится лишь одна нерусская фамилия.) Специальная комиссия Коминтерна во главе с К. Цеткин, Кашеном и др. рассмотрела это заявление и пришла к выводу о неправомерности обвинений со стороны группы, пытающейся вести фракционную антипартийную работу [422] .

В это же время большевистские верхи пытаются нейтрализовать непокорных оппозиционеров, используя их же идейное оружие. В феврале 1922 года ВЦСПС и ВСНХ обнародовали совместное обращение, где излагались принципы взаимоотношений между профсоюзными и хозяйственными органами. Хотя в нем и подтверждалась вся полнота ответственности администраций по управлению вверенными предприятиями, вместе с тем документ содержал новации в духе требований «рабочей оппозиции». Так, при формировании дирекций, как отдельных предприятий, так и трестов, предлагалось в обязательном порядке запрашивать мнение профсоюзов о том, или ином кандидате, устраивать их тщательное обсуждение. Профсоюзы должны обязательно привлекаться к рассмотрению производственных программ, составлению планов, к участию в деятельности всех комиссий и т. д. В случае же, когда фабзавкомы видят вопиющие непорядки в работе администраций, то, не вмешиваясь непосредственно, они должны информировать высшие хозяйственные и союзные инстанции [423] . Но самое главное: вслед за «рабочей оппозицией» выдвижение работников с низов объявлялось приоритетной задачей. «Обращение» призывало с особым вниманием относиться к тем, кого на руководящие должности рекомендуют непосредственно профсоюзы и помнить, «что у нас чрезвычайно мало директоров предприятий, выдвинутых из рядов пролетарской массы; их надо в десятки раз больше…» [424] . Посредством профсоюзных каналов «будут подготавливаться те администраторы из рабочей среды, которые в пролетарском государстве должны постепенно охватить производство» [425] . Как подчеркивал «Труд», «вся важность этого документа в том, что он впервые дает конкретное, практическое разрешение самым злободневным вопросам нашего профессионально-хозяйственного бытия» [426] . Говоря иначе, идеи провозглашенные «рабочей оппозицией» нашли свое применение в руках иных сил.

«Лебединая песня» лидеров «рабочей группы» прозвучала на XI съезде РКП(б) в апреле 1922 года, где они пытались оправдать свое обращение в Коминтерн [427] . Выступая с трибуны высшего партийного форума, Шляпников предупреждал об опасности поиска другой опоры, кроме пролетариата: других, «лучших» рабочих, чем те, которых они представляют, нет и не будет, и нужно этим удовлетвориться [428] . И. И. Кутузов призывал отдать должное Х съезду, справедливо поднявшему злободневные проблемы партийной жизни [429] .

Нужно сказать, что после съезда возникла еще одна группа – «Рабочая правда», распространявшая воззвания. Обычно ее рассматривают в одном ряду с «рабочей оппозицией» [430] , однако она имела совсем другой характер и состояла из интеллигентов (преподавателей, студентов) преимущественно нерусских национальностей. К тому же все они в той или иной степени поддерживали НЭП, призывали к более тесным связям со странами передового капитала. С «рабочей оппозицией» ее объединяло только схожесть названия, поэтому мы и не останавливаемся на деятельности этого интеллигентского кружка. Черту под этим оппозиционным направлением подводил Г. Е. Зиновьев. Как он заявил на XII съезде РКП(б):

Таким образом, в 1920–1922 годах выходцы из русского староверия предприняли первый штурм партийно-государственного Олимпа. Он оказался неудачным, поскольку силы рабочей части РКП (б) были еще явно недостаточны для победы и перелицовки партии на свой лад. Резкая антиинтеллигентская риторика, неприязнь к образованным слоям – вот «визитная карточка рабочей оппозиции», воспринимавшей советскую власть как кучку зарвавшихся интеллигентов. Правда, лидеры оппозиции, сформировавшиеся под воздействием староверческой психологии, утратили некоторые черты, свойственные этому религиозному мировоззрению. В практике «рабочей оппозиции» явственно прослеживается решительный интернационализм и не звучат мотивы на тему «русское превыше всего». Главную причину трудностей русской революции здесь усматривали в задержке мировой революции. Основным пунктом в идеологии «рабочей оппозиции» и «рабочей группы» была активизация революционных процессов в Европе, понимаемая крайне упрощенно, без учета подготовленности зарубежных стран к подобным рывкам. Оппозиционные лидеры безоговорочно признавали авторитет международного Коммунистического интернационала: годы, проведенные в кругах социал-демократии, не прошли для них бесследно. У нового партийного пополнения той же староверческой закваски, но не вкусившего социал-демократических истин, приоритеты будут уже иными.

Рассматривая эту важную страницу истории большевистской партии, следует подчеркнуть, что она остается явно недооцененной. События, связанные с деятельностью «рабочей оппозиции», заслонены таким явлением в партийной жизни, как троцкизм, оформившийся к осени 1923 года. Л. Д. Троцкий, наиболее яркая фигура большевистского Олимпа того периода, любимец современных не только западных, но во многом и российских исследователей. Хотя, по нашему мнению, троцкизм как раз и возник вследствие борьбы пролетарских оппозиционеров. С тех пор «рабочая карта» превращается в главный козырь внутрипартийных игр, которые лидеры РКП(б) вели вокруг ленинского наследства. «Рабочая оппозиция» продемонстрировала, какие преимущества дает имидж главного выразителя пролетарских интересов. О реализации этой политики и пойдет речь дальше.

Основу идеологических конструкций любой организации, претендующей на роль политической, определяет то, к кому она апеллирует: к народу, какому-либо конкретному социальному слою и т. д. Большевики не были исключением. Рождение партии сопровождали славословия в адрес человека труда. В соответствии с марксистскими канонами, партия взяла на себя роль выразителя интересов не просто трудящихся, но их самой передовой части – пролетариата, могильщика буржуазии. Положение пролетарского авангарда обязывало: в партию приходилось вовлекать представителей рабочего класса, чем большевики с разной степенью успеха занимались и до революции, и в ходе Гражданской войны.

Возникновение «рабочей оппозиции» стало неприятным сюрпризом для большевистской элиты, ожидающей «неминуемой» мировой революции. Все осознавали, что такое потрясение внутрипартийных основ чревато самыми негативными последствиями. Надежность кадров дореволюционного рабочего призыва была поставлена под сомнение. Поэтому в начале 1920-х годов власти пришлось искать новые опоры. Тем более, что по завершении Гражданской войны перед партией победившего пролетариата в полный рост встали задачи хозяйственного строительства. Восстановление истощенной экономики требовало реального включения широких масс в созидательные процессы. Как отмечал Ленин, невозможно решить эту проблему исключительно руками коммунистов, ведь мы – «это капля в море, капля в народном море» [432] . Отсюда и неподдельный ленинский интерес к этому «народному морю», к его помыслам, чаяниям и т. д. [433] Путеводителем здесь выступил Бонч-Бруевич. Он принадлежал к той традиции, которая связывала будущее России с потенциалом народа – прежде всего сектантской его части, и направлял интересы вождя в этой области. [434] Будучи не только крупным партийным функционером, но и исследователем-религиоведом, Бонч-Бруевич актуализировал убежденность в «коммунистическом» настрое сектантства, его нацеленности на коллективные начала. Он неизменно подчеркивал схожесть жизненной практики разнообразных сект с социально-экономической доктриной большевизма. Напомним, перспективы развития страны, связанные с сектантством, рассматривались еще до революции. Бонч-Бруевич, как видный деятель победившей партии, в отличие от утонченных литераторов и философов Серебряного века, получил возможность воплотить их идеи в жизнь. Для этого надо было лишь высвободить энергию, накопленную в народных глубинах.

Бунт «рабочей оппозиции» произвел на Бонч-Бруевича сильное впечатление, при том, что общий настрой бунтовщиков не был ему близок. Безусловно, традиционная опора на пролетариат в целом не ставилась им под сомнение, но главные его надежды были связаны с другой силой. Суть рассуждений Бонч-Бруевича и его сторонников состояла в следующем. В количественном отношении рабочие никогда не занимали преобладающего положения в российской экономике, большинство населения всегда было занято в сельской сфере. Крестьянство, с точки зрения марксизма, представляет собой инертную массу, не готовую к прогрессу и слабо поддающуюся новшествам. Сектантство же, как наиболее энергичная и сознательная часть народа, способно расшевелить «крестьянское море» перспективами сотрудничества с новой властью.

В первой половине 1920-х годов в аграрной политике советского государства действительно наблюдался явный поворот, соответствующий данному идеологическому подходу. Широкую известность получило обнародованное в октябре 1921 года воззвание Народного комиссариата земледелия к сектантским общинам осваивать брошенные земли [435] . Воззвание преследовало и определенную политическую цель: показать, что советская власть, в отличие от прежних царских правительств, не считает сектантов «негодяями и лентяями» [436] . Наркомзем ожидал, что они с честью выполнят свой долг, продемонстрируют примеры трудолюбия и постановки образцовых хозяйств. При ведомстве учреждалась комиссия по заселению свободных участков и бывших имений, которая заключала договоры с желающими там трудиться. Как декларировало воззвание, «все те, кто боролся со старым миром, кто страдал от его тягот, а сектанты и старообрядцы в их числе, все должны быть участниками в творчестве новых форм жизни» [437] . В ответ ободренные сектантские вожаки увлеченно рисовали горизонты сотрудничества, призывали вытеснять мелкобуржуазную стихию, стремиться к созданию «всеобщей мировой коммуны» [438] . Подобные настроения культивировались и транслировались в верхах непосредственно Бонч-Бруевичем. Он уверял, что численность сектантов и старообрядцев за первые годы советской власти существенно возросла, достигнув 35 млн. человек, а это около трети взрослого населения страны; из них в неправославные секты вовлечено уже свыше 10 млн. человек [439] . Представители самих сектантов шли еще дальше, говоря о 12–13 млн. человек. Эти впечатляющие цифры подкрепляли многообещающие рассуждения о сектантском потенциале [440] .

Сектантская тема прозвучала на XIII съезде РКП(б) при обсуждении тезисов «О работе в деревне». Оптимизм Бонч– Бруевича разделяли партийные руководители первого ряда. Так, Г. Е. Зиновьев считал, что в крестьянской стране необходимо проводить гибкую политику, особенно в антирелигиозной области, а как раз здесь в девяносто девяти случаях из ста происходит «грубая мазня». Нужно учитывать менталитет крестьянства, поучал он, а не требовать от них знания трех томов Маркса [441] . Зиновьева поддержал А. В. Луначарский, который видел в России зародыш реформации, разбившейся на различные религиозные оттенки: «многие из них близки нам, их следует вовлекать в нашу работу, а не отталкивать и не устраивать враждебную демонстрацию против сектантства» [442] . Что любопытно, благосклонность к сектам проявлял даже Сталин. В 1924 году будущий вождь «всех времен и народов», принимая делегацию толстовцев-духоборов, делал откровенные реверансы в адрес их честности и трудолюбия [443] .