Чтение онлайн

Когда мечты не приносили облегчения, он обращался к Богу — Он никогда не был правоверным евреем, соблюдающим обряды, но всегда оставался верующим. Бог, в которого верил Корчак, подобно Богу Спинозы, был вольным духом, мистической силой, пронизывающей Вселенную. «Меня не удивляет, что у Бога нет ни начала, ни конца, ибо я вижу Его, как нескончаемую Гармонию, — однажды написал он. — Звезды, сама Вселенная, а не священнослужитель, говорят мне о существовании Творца. У меня своя вера. Есть Бог. Человеческому уму не дано постигнуть Его сущности. Веди себя достойно и твори добро. Молись, но не для того, чтобы просить у Бога, а чтобы всегда помнить о Нем, ибо его должно видеть повсюду и во всем».

Теперь в своем горе Корчак почувствовал, что этот Бог, которому он доверял, покинул его. Не в силах понять, в чем заключался смысл смерти матери и почему умереть пришлось ей, а не ему, он составил сборник молитв «Наедине с Богом: молитвы для тех, кто не молится», в которых излил свою скорбь и ощущение покинутости. Как указал Мартин Бубер, люди, которые говорят с Богом столь доверительно, очень близки Ему.

Всего сборник включает восемнадцать молитв, и многие написаны для других, нуждающихся в утешении. Юная мать просит Бога не отнимать у нее младенца, которого он ей ниспослал; мальчишка заключает с Богом сделку: «Я буду молиться, если ты сделаешь так, чтобы отец купил мне велосипед»; старик смирился с переходом к новым тайнам; художник предполагает, что Бог был пьян, когда Он его сотворил (на трезвую голову художника не создашь); педагог ничего не просит для себя, только о руководстве и благословении Бога для своих детей. Хотя каждая молитва дана в манере выражаться, свойственной тем, кто ее произносит, в них можно различить и собственный голос Януша Корчака. В посвящении книги через автора говорит юный Генрик Гольдшмидт. «Моим любимым маме и папе. Мы расстались ненадолго, чтобы встретиться опять… Из камней ваших мук и боли и таких же камней наших предков я хочу воздвигнуть высокую башню, чтобы она послужила защитой другим. Благодарю вас за то, что научили меня слышать шепоты мертвых и живых. Благодарю вас за то, что помогли мне познать тайну жизни в прекрасный час смерти».

Польша отчаянно нуждалась в особой молитве летом 1920 года, когда русские перешли в наступление. Вынужденные оставить Киев, который они взяли в мае, польские войска под натиском небезызвестного Михаила Тухачевского отступали назад за собственную границу и дальше до пригородов Варшавы. Весь мир пребывал в уверенности, что Польша обречена.

Однако Юзеф Пилсудский, у которого, как у кошки, было, видимо, девять жизней — уцелел же он после ссылки в Сибирь, побегов из сумасшедших домов и тюрем царской России и даже дерзкого налета на поезд царя, когда забрал имевшиеся там золото и серебро, — сохранил в запасе еще несколько. Когда 16 августа 1920 года большевики подошли к воротам Варшавы, Пилсудский перехитрил врага: контратаковав с юга, перерезал коммуникационные линии и за двое суток полностью их окружил. Захваченные врасплох этим «чудом на Висле», русские в полном смятении беспорядочно отступили за свою границу.

Польша была спасена. Варшава уцелела. «Грязная, исковерканная, оставленная в небрежении, беззаботная Варшава, чье сердце бьется в ее Старом городе и чей мозг — в каждом камне, в каждой черепице, в каждом уличном мальчишке, продающем газеты» — так было суждено написать Корчаку. Никогда еще его город не был ему столь дорог. «Варшава моя, а я — ее. Мы — единое целое. Вместе с ней я радовался и горевал. Ее погода была моей погодой, ее дожди, ее почва — тоже моими. Мы вместе росли… Варшава была моей мастерской; здесь вехи моей жизни и мои могилы».

С концом польско-советской войны Корчак демобилизовался и воссоединился с собственными «уличными мальчишками». Уезжал он от них не на такое уж большое расстояние, но чувствовал себя сильно изменившимся. Теперь он тоже был сиротой. «Дети воображают, будто взрослые в матерях не нуждаются, — скажет он своим юным читателям. — Сколько, сколько раз взрослый тоскует по своей матери или отцу! Ведь ему кажется, что только они стали бы его слушать, а если потребуется, простили бы его и пожалели».

В прошлом дисциплина служила ему поддержкой, и теперь Корчак вновь прибег к ней, чтобы продолжать жить. Он перебрался в мансарду на четвертом этаже приюта на Крохмальной и в заполненной книгами комнатке повел жизнь монаха, писал за массивным дубовым письменным столом отца, спал на узкой железной кровати и принимал визиты воробьев, залетавших в открытую форточку, а также свел знакомство с «замкнутой в себе» мышью по имени Пенетрация, которая обитала под комодом. Смерть матери и возрождение родной страны словно бы высвободили короля Матиуша, воображаемого ребенка, дремавшего у него в душе. Днем он был доктором, опекавшим сотню еврейских и сотню польских сирот, но по вечерам, поднявшись к себе в мансарду, он был писателем, творившим воображаемое королевство, окруженное, как прежде Польша, тремя алчными соседями.

«А было это так», — начинается «Король Матиуш Первый», вневременная притча о мальчике-короле, мечтавшем создать утопическое общество только с помощью законов для детей и взрослых. Это была мечта, подобная той, которую лелеял Генрик Гольдшмидт, когда был маленьким и хотел перестроить мир. Корчак с такой полнотой идентифицировал себя с юным королем, который (как и его создатель) не доживет до воплощения своей мечты, что использовал собственную детскую фотографию для фронтисписа книги, снабдив ее таким объяснением для своих маленьких читателей:

Когда я был мальчиком, которого вы видите на этой фотографии, я хотел сделать все, о чем говорится в этой книжке. Но потом забыл, а теперь я состарился. У меня больше нет ни времени, ни сил, чтобы воевать или ездить к людоедам. Эту фотографию я поместил тут, потому что важно знать, как я выглядел, когда по-настоящему хотел стать королем, а не каким я стал, когда писал о короле Матиуше. По-моему, лучше прилагать фотографии, показывающие, какими были короли, путешественники и писатели, прежде чем выросли или состарились. Ведь иначе можно подумать, будто они с самого начала все знали и никогда сами маленькими не были. И тогда дети вдруг вообразят, что не могут быть министрами, путешественниками и писателями, а это неправда.

Мальчик на фотографии (примерно десяти лет) как раз в возрасте большинства сочиненных Корчаком героев. Он напряженно сидит на скамейке рядом с растением в горшке, в длинной курточке с широким жестким белым воротничком и с бантом на шее. Он смотрит не на нас, а мимо камеры в какую-то свою даль — взгляд, который Корчак сохранил на всю жизнь. Он одновременно и тут, и где-то еще. Одна рука небрежно лежит на коленке, другая сжимает край скамейки — словно мальчик ждет только сигнала, чтобы броситься прочь.

Это тот же мальчик, который ездил со своей семьей на экскурсии в Виланов, летнюю резиденцию польских королей XVII века, золотой эпохи, когда Польша была гордым независимым королевством и ее границы простирались от Балтийского моря до Черного и почти до ворот Москвы. Перенесенный не просто за пределы Варшавы, но и за пределы времени, он ощущал «холодную красоту» величественной обстановки дворца и «призрачное присутствие» королей вокруг. Быть может, вот тогда-то он и король Матиуш слились воедино.

«Короля Матиуша Первого» называли «Эмилем» Корчака. Начинаясь со смерти прежнего короля, последовавшей вскоре после смерти королевы, книга прослеживает нравственное развитие Матиуша из наивного доверчивого сироты, не умеющего ни читать, ни писать, до юного реформатора-идеалиста, которому необходимо постигнуть разницу между мечтой и реальностью, прежде чем он сможет управлять страной и собой. Хотя она читается как романтичная повесть о приключениях отважного юного короля, книга эта, по сути, — философский трактат о духовной и светской власти.