Чтение онлайн

– Дитя! Оно не бьется суетными надеждами и мирскими желаниями, точно так, как мое, - сказала королева.
– Мы вольны заключить всю нашу жизнь в душе и не слушаться сердца; тогда горе и радость исчезают для нас... Мы смотрим равнодушно на все земные бури... Знай, милая Юдифь: я сама испытала величие и падение; я проснулась в чертогах английской королевой, а солнце не успело закатиться за горы, как король уже сослал меня без всякого почета, без слова утешения во мрак вервельского храма. Отец мой, мать и братья были внезапно изгнаны, и горькие слезы мои лились не на грудь мужа.

– Тогда, королева, - подхватила Юдифь, покраснев от гнева, - тогда, верно, в тебе заговорило сердце?

– О, да, - произнесла невольно королева, сжимая руку девушки, - но душа взяла верх и подсказала мне:

"Счастливы страждущие!", и я тогда обрадовалась этому испытанию, так как Воден испытывает только тех, кого любит.

– Но все твои достойные и изгнанные родственники, эти храбрые витязи, которые возвели короля на престол?
– Я утешилась мыслью, - ответила на это королева, - что моления мои за них будут угоднее Водену, долетая к нему не из царских чертогов... Да, дитя мое, я испытала почет и унижения и научила сердце смиряться безразлично в обеих этих крайностях.

– Тебе дана нечеловеческая сила!
– воскликнула Юдифь.
– Я слышала, что ты с молодых своих лет была такой же кроткой и чуждой земных желаний и скорбей?

Королева невольно взглянула на Юдифь. В глазах ее явилось сходство с ее отцом, признак души, привыкшей владеть своими чувствами. Более опытный наблюдатель, чем молодая девушка, задумался бы невольно над взглядом королевы и задался бы вопросом: не скрывалась ли под всем этим спокойствием затаенная страсть?

– Юдифь, - проговорила королева с чуть заметной улыбкой, - есть мгновения, когда все то, что дышит, подчиняется общим стремлениям жизни человечества. В моей суетной молодости и я читала, размышляла и мечтала только об одних знаниях... Я бросила потом эти ребяческие мечты и призраки и если вспоминаю их, то только для того, чтобы озадачить школьника головоломными загадками науки... Но ведь я не за тем послала за тобой, дорогая Юдифь; еще раз умоляю тебя повиноваться воле нашего властелина и обречь свою молодость на служение храму.

– Не могу и не смею... Это мне не по силам!
– прошептала Юдифь, закрыв лицо руками.

Королева взяла эти нежные руки ее и, посмотрев на бледное встревоженное личико, спросила печально:

– Так ты не хочешь, милая? Сердце твое привязано к суетным мирским благам? И к мечтам о любви?

– Вовсе нет, - отвечала уклончиво Юдифь, - но я дала уж слово не быть никогда жрицей.

– Ты дала его Хильде?

– Хильда, - отвечала ей с живостью Юдифь, - не дозволит мне этого! Ты знаешь ее твердость и ненависть...

– К законам нашей веры? Да, это-то заставило меня приложить все старания, чтобы оградить тебя от этого влияния... Но ты дала, конечно, обещание Хильде?

Юдифь не отвечала.

– Кому ж ты обещала: женщине или мужчине?
– пристала королева.

Но прежде, чем Юдифь успела ей ответить, дверь прихожей отворилась: в нее вошел Гарольд. Быстрым спокойным взглядом окинул он двух женщин, и Юдифь вскочила с места; прекрасные глаза ее засверкали от радости.

– Добрый день, сестра!
– сказал граф королеве.
– Я пришел к тебе в роли непрошеного гостя! Нищие и друиды не дают тебе времени беседовать с братом.

– Это упрек, Гарольд?

– Нет!
– ответил он дружески, посмотрев на сестру с видимым состраданием.
– Ты одна только искренна посреди лицемеров, окружающих трон, но ты и я расходимся в способах поклонения Создателю вселенной: я чту его по-своему!

– По-своему, Гарольд?
– спросила королева, качая головой, голосом, отзывавшимся гордостью и нежностью.

– Да, как я научился от тебя же, Юдифь, когда я стал благоговеть перед делами греков и доблестных римлян и решил в душе поступать, как они.

– Правда, правда!
– созналась печально королева.
– Я совратила душу, которая, быть может, нашла бы себе иные предметы подражания... Не улыбайся так недоверчиво, брат; поверь мне, что в житии убогого и смиренного нищего кроется больше мужества, чем в победах Цезаря и поражении Брута!

– Все это может быть, - ответил ей Гарольд, - но из одного дуба вытачивается и дротик и костыль, и руки, недостойные владеть первым из них, владеют другим. Каждому предназначен его жизненный путь, и мой - давно уж избран... Но довольно об этом! Сообщи мне, сестра, о чем ты говорила с прекрасной Юдифью, что она так бледна и, видимо, встревожена? Берегись, сестра, превращать ее в жрицу! Если жрицу Альгиву отдали бы за Свена, он не скитался бы теперь, всеми отвергнутый, на далекой чужбине.

– Гарольд, Гарольд!
– воскликнула королева, пораженная его выходкой.

– Но, - продолжал граф голосом, звучавшим красноречием взволнованной души, - мы не рвем свежих листьев для своих очагов, а жжем в них сухие. Незачем губить юность; пусть она мирно слушает звонкое пение птичек. Пар исходит от сочной зеленеющей ветки, брошенной в огонь; жгучие сожаления овладевают сердцем, отрезанным от мира в полном расцвете молодости.

Королева ходила в волнении по комнате. Через некоторое время она указала Юдифи на молельню и проговорила с принужденным спокойствием:

– Поди туда и стань смиренно на колени; умоли Водена, чтобы он просветил твой рассудок и дал тебе спокойствие... Я хочу на свободе поговорить с Гарольдом.

Юдифь вошла в молельню. Королева смотрела с нежной лаской на девушку, склонявшую свою головку для усердной молитвы. Притворив плотно дверь, она подошла к брату и спросила его тихим, но ясным голосом:

– Ты любишь эту девочку?

– Сестра, - ответил ей задумчиво Гарольд, - я люблю ее, как мужчина способен любить женщину, то есть больше себя, но меньше тех целей, для которых дана нам наша земная жизнь!

– О, свет, ничтожный свет!
– воскликнула королева в сильном негодовании.
– Ты вечно жаждешь счастья, но при первом внушении твоего честолюбия попираешь ногами дарованное счастье!.. Вы говорили мне, что я, ради величия и могущества вашего, должна быть женой короля Эдуарда... и обрекли меня жить вечно с человеком, который ненавидит меня от всей души...

Королева замолкла и затем продолжала совершенно спокойно, как будто в ней соединялись два резко противоположных друг другу существа:

– Я уже получила награду за покорность. Конечно, не от мира. Так и ты, Гарольд, сын Годвина, любишь эту девушку, и она тебя любит; вы могли бы быть счастливы, если бы счастье было возможно на земле; но, хотя Юдифь и высокого рода, у нее нет обширных и богатых поместий, нет родни, чтобы пополнить ею твои дружины!.. Она не может быть ступенью к достижению твоих тщеславных планов, и потому ты любишь ее только так, как мужчина способен любить женщину - менее своих целей!

– Сестра, - ответил граф, - ты говоришь так же, как говорила со мной в былые годы, как женщина с душой, а не кукла, покрытая власяницей жрицы. Если ты будешь поддерживать меня, я женюсь на Юдифи, я отгорожу ее от суеверий Хильды и от могилы, в которую ее сведут живой!