Король Георг V
Шрифт:
Если возвращение к власти консерваторов и вызвало у короля чувство облегчения, то он ничем этого не проявил — напротив, он предупредил новое правительство, чтобы оно не унижало и не провоцировало озлобленную лейбористскую оппозицию. Некоторыми кабинетными назначениями Болдуин его разочаровал, особенно тем, что назначил министром внутренних дел («где в наше время не только возможно, но и необходимо в связи с потенциальными трудностями управления страной иметь способного и сильного администратора, располагающего прочными позициями среди адвокатов») не барристера [140] Дугласа Хогга (позднее ставшего лордом Хейлшемом), а солиситора [141] Джойнсона-Хикса. В свете проходившей в 1926 г. всеобщей забастовки это замечание короля следует считать весьма проницательным. Король был также изумлен решением Болдуина назначить Черчилля новым канцлером Казначейства: этот расчетливый шаг позволял полностью оторвать Черчилля от либералов и лишить Ллойд Джорджа самого сильного союзника на тот случай, если бы он решил возродить коалицию. Но хотя король и не скрывал своего удивления, его прежнее недоверие к Черчиллю значительно уменьшилось: на него произвели сильное впечатление «мастерство, терпение и такт», которые тот проявил в деле ирландского урегулирования. Со своей стороны, новый канцлер в отношениях с сувереном был исключительно корректен, хотя, например, в написанном жене письме из Дьевилля так и не смог удержаться от присущего ему своеобразного юмора: «Среди прочих знаменитостей я заметил персидского шаха, спешившего расстаться с деньгами своих подданных, которые ему пачку за пачкой подавал премьер-министр. Благодаря нашему милостивому монарху нам все это совершенно чуждо!»
140
Адвокат, имеющий право выступать в высших судах.
141
Адвокат более низкого ранга, дающий советы клиенту, подготавливающий дела для барристера и выступающий только в судах низшей инстанции.
Однако что касается одного из назначений, король и его премьер-министр были единодушны: новым министром иностранных дел должен стать не лорд Керзон, а Остин Чемберлен. Несмотря на мощный интеллект Керзона, его высокомерие и раздражительность успели настроить против него обитателей и Кэ д’Орсэ, и палаццо Киджи. Вынужденный довольствоваться менее значительными постами лорда — председателя совета и лидера палаты лордов, он тотчас же вступил в свару относительно второстепенных придворных постов. «Король начал распределять их, — с возмущением писал Керзон, — не считаясь с тем, что должен советоваться со мной по этим вопросам… Стамфордхэм не проявил ни особой уступчивости, ни особой вежливости». Четыре месяца спустя Керзон умер — после операции, накануне не внушавшей никаких опасений. За несколько часов до его смерти во дворец пришло любезное прощальное письмо от «верного и преданного друга и министра короля».
В любом случае Джойнсона-Хикса, Черчилля и Керзона никак нельзя было упрекнуть в отсутствии трудолюбия. А вот премьер-министр трудоголиком явно не являлся. «Что прикажете делать с лидером, — гневно вопрошал один из его коллег, — который сидит в курительной комнате и читает „Стрэнд мэгэзин?“» Читал он, правда, не только бульварные газеты. Развалившись на передней скамье в палате общин, Болдуин мог часами сосредоточенно изучать «Спутник парламентария», с помощью которого он стал одним из наиболее эффективных партийных организаторов XX в. Тем не менее он предпочитал правительственным бумагам кроссворды, поэтому король не раз высказывал опасения насчет того, что премьер-министр может провести лето на каком-нибудь французском курорте, в то время как на Даунинг-стрит будут расти горы красных чемоданчиков. Даже когда премьер-министр оставался у руля, король не слишком радовался, читая о его присутствии на крикетном матче между Итоном и Харроу в мешковатом старом костюме и мягкой шляпе.
Трения вызывала и присущая Болдуину легкость в обращении, которую можно было ошибочно принять за некую фривольность. Его описание длившегося всю ночь заседания палаты общин включало такой пассаж:
«К утру палата общин напоминала Сент-Джеймсский парк в середине дня. Депутаты сидели развалившись на скамьях, некоторые из них были объяты сном и совершенно не обращали внимания на то, что происходило вокруг, тогда как остальные время от времени проявляли интерес к слушаниям, очнувшись от сна и выпрямив спину».
Король был шокирован как недостойным поведением верной палаты общин, так и отсутствием всякого осуждения со стороны премьер-министра. В результате Стамфордхэм разразился долгой и нудной нотацией, из которой достаточно привести следующие строки:
«В состав парламента теперь входят и леди, и то положение вещей, которое Вы описали, кажется Его Величеству вряд ли приличным и соответствующим достоинству и традициям Матери парламентов.
Должен заявить, что Вы абсолютно вправе показать написанное мной спикеру».
Последняя фраза оказалась неудачной. Болдуин, хотя и мог отмахнуться от королевского выговора на том основании, что этот вопрос не в его компетенции, не сделал этого, поскольку здесь было явное нарушение конституционной практики. Он напомнил Стамфордхэму, что «одной из первоначальных исторических задач палаты общин являлось исключение вмешательства короны в его работу», и процитировал изречение Эрскина Мэя о том, что «вся их работа должна получать от Его Величества самую положительную оценку». В заключение он написал: «Премьер-министр категорически против предложения показать спикеру это письмо и считает крайне неуместными любые протесты по этому поводу, сделанные от лица Его Величества».
Король, который в глубине души вовсе не являлся Карлом I, скрепя сердце согласился забрать назад свои критические замечания.
Сделанное Болдуином игривое описание ночного заседания было не единственным парламентским отчетом, вызвавшим раздражение у суверена. В канун визита в Австралию и Новую Зеландию герцога и герцогини Йоркских палату общин попросили утвердить дополнительную смету расходов. Сначала король хотел, чтобы молодая пара путешествовала в небольшой каюте обычного пассажирского судна. Но когда австралийское правительство стало настаивать, чтобы эта поездка отличалась большим блеском и пышностью, согласился дать им корабль его величества «Реноун»; кроме того, их должна была сопровождать большая свита, а в каждом порту захода им предстояло устраивать приемы для местных сановников. Такая программа пришлась не по вкусу лейбористской партии.
Стамфордхэм прокомментировал сделанный Болдуином отчет о дебатах в адресованном премьеру письме на семи машинописных страницах. «Его Величество, — с обманчивой мягкостью начинает он, — прочитал Ваш отчет с тем интересом, который неизменно проявляют к этим живописным и зачастую забавным описаниям парламентских дебатов; однако в данном отчете от 17 февраля, сделанном, как я полагаю, скорее в духе палаты общин, Вы проявили менее серьезный подход, который король одобрить не может». Далее он процитировал выдержки из речей девяти лейбористских депутатов — все они ставили под сомнение необходимость поездки: «Эта увеселительная прогулка… поездка ради забавы… голодающие рабочие… со страной ничего не случится, если они не вернутся… пресмыкательство перед королевским домом… номинальные фигуры вместо представителей демократического правительства, культуры и образования… вздорные причитания относительно герцогини, покидающей своего ребенка». После этого Стамфордхэм нанес coup de grace:. [142]
142
Буквально: «удар милосердия» (фр.) — смертельный удар, прекращающий страдания жертвы; последний, решающий удар.
«Хотя парламент может отвергать подобные высказывания как безответственную болтовню экстремистов из лейбористской партии, рассчитанную исключительно на своих избирателей, Его Величество значительно серьезнее воспринимает эти дерзкие, крайне невежливые — если не оскорбительные — выпады против своей семьи; король также выражает свое неудовольствие тем, что, когда королевская семья подвергается нападкам со стороны лейбористской оппозиции, ее действия не осуждает лидер, и ей не дает отпор кто-либо из членов правительства.
До тех пор пока существуют монархия и империя, вполне естественно, что доминионы ждут периодических визитов членов королевской семьи; однако по причинам, которые я только что попытался объяснить, король решил в будущем не давать разрешения на оплату подобных визитов, за исключением тех случаев, когда издержки берут на себя соответствующие доминионы; Его Величество желает, чтобы это решение было должным образом зафиксировано».
Сама Елизавета I не смогла бы выразиться более величественно.
В октябре 1925 г., сразу после того, как конгресс тред-юнионов прошел, по выражению Макдональда, в обстановке «лихорадочной неопределенности и всеобщей враждебности», Генри Шэннон записал в дневнике:
«Массерин доверительно сообщил мне об одной вещи, о которой я давно уже подозревал, но никогда не слышал, чтобы об этом говорили вслух: я имею в виду то чувство разочарования и почти что возмущения, которое вызывает в определенном классе отсутствие у короля инициативы. Король такой скучный, и он ничего не делает для того, чтобы остановить нарастающую волну социализма. Личность более яркая и обладающая большим обаянием могла бы многого добиться и объединить вокруг себя всех. Превратность истории в том, что в эпоху революции она возводит на трон слабых королей».
Ни двенадцатому виконту, ни молодому эмигранту из Чикаго даже не приходило в голову, что Георг V может считать себя не только королем богатых и знатных, но и сувереном бесправных и бедных. Во время волнений в промышленности, характерных для его царствования, он демонстрировал это не однажды. В 1912 г., после пятинедельной забастовки шахтеров, заставившей владельцев шахт ввести минимальную зарплату, он пожертвовал тысячу фунтов, чтобы облегчить страдания семей забастовщиков. В 1921 г. король предупреждал кабинет, что «люди не в состоянии прожить на пособие по безработице в 15 шиллингов для мужчин и 12 для женщин». В январе 1926 г. он попросил усилить тот раздел своей тронной речи, в котором говорилось о трудностях в угольной промышленности, и добавить еще призыв к единству. В апреле, за несколько дней до того, как вызванные предстоящим сокращением заработков волнения на шахтах спровоцировали всеобщую забастовку, король говорил на скачках в Ньюмаркете лорду Дарему, что жалеет горняков. Дарем, крупный шахтовладелец, ответил, что они представляют собой «чертово сборище революционеров». Тогда король гневно на него обрушился: «Прежде чем их судить, попробуйте прожить на их заработки!» Он также говорил министру Лео Эмери, что ни одному шахтовладельцу или инвестору нельзя позволить получать дивиденды, превышающие десять процентов.