Чтение онлайн

Если королева Мария и находила коттедж безобразным, то предпочитала об этом молчать. В любом случае в ее оценке картин доминировали семейные чувства, а не художественный вкус. Получалось, что ей меньше нравится Рембрандт или Рубенс, чем портрет какого-нибудь князька в куцем парике и с ленточкой ордена Подвязки. Вершиной критики служило для нее ироническое замечание по поводу рисунка на шторах: «Очевидно, они не могли забыть кукольный домик».

Следует сказать, что Йоркский коттедж был действительно небольшим. Регулярное появление все новых детей, из которых все, кроме самого старшего, здесь же и родились, требовало постоянных пристроек, включая такие неотъемлемые атрибуты эдвардианской эпохи, как классная комната и бильярдная. К началу нового царствования в лабиринте извилистых коридоров, узких лестниц и спален размером с чулан вынуждены были тесниться сорок человек. Кембриджский викарий каноник Эдвард Вудс, в 1924 г. приглашенный сюда на проповедь, отмечал, что здешняя гостиная меньше его собственной. Постоянный запах готовящейся пищи выдавал присутствие множества слуг, без которых не мог обойтись даже «малый Трианон». Однако в самом здании им негде оказалось спать, и король как-то заметил, что было бы хорошо, если бы слуги гнездились на деревьях. Проживавший в доме личный секретарь вынужден был заниматься делами монарха в собственной спальне; позвонить он мог только из классной комнаты или из коридора, а посетителям приходилось сидеть за дверью.

Сэр Чарлз Каст, близкий друг короля, всю жизнь прослуживший у него конюшим, однажды рискнул заметить, что это абсурд, что в таком большом доме в Сандрингеме проживает одна пожилая леди с незамужней дочерью, а в Йоркском коттедже теснятся женатый мужчина, его жена и шестеро детей, не говоря уже о том, что этот мужчина является королем. Обычно Касту дозволялось больше, чем любому другому придворному, но на сей раз король в резкой форме посоветовал ему не лезть в чужие дела. Существовала серьезная причина, не позволявшая королю просить свою овдовевшую мать поменять Сандрингем на дом поменьше, более для нее подходящий: король Эдуард в завещании специально отметил, что имение передается его супруге в пожизненное владение. Только в 1925 г., после смерти королевы Александры, ее сын с некоторым сожалением покинул Йоркский коттедж и переехал в Сандрингем-Хаус.

И в то же время в течение пятнадцати лет он мог бы взять в аренду подходящее норфолкское имение, как того и желал его отец. Землевладельцы все еще испытывали тяготы сельскохозяйственной депрессии конца XIX в. и с удовольствием пустили бы короля на постой. Тогда, однако, потребовалось бы изменить образ жизни, став деревенским магнатом, с обязательным для его положения гостеприимством. Поэтому король предпочел оставаться в своем коттедже. По этим же причинам господин Гладстон некогда отверг план по переводу своей официальной резиденции с Даунинг-стрит, 10, в более шикарный Дувр-Хаус. «Это заставляло бы премьер-министра, — объяснил он, — устраивать у себя приемы».

Замуровав себя в тесных и темных стенах Йоркского коттеджа, король и королева, однако, вовсе не опростились и сохранили в доме достойную атмосферу. Герцог Виндзорский так пишет о своем отце:

Упомянутые герцогом ружья 12-го калибра относились к числу самых дорогих для короля вещей. Как в стиле одежды, так и в спорте он всегда сопротивлялся веяниям моды, цепляясь за ружья устаревшей конструкции даже тогда, когда другие стрелки его статуса уже давно перестали их использовать. Его ружья были приятны на глаз и на ощупь, прекрасно пристреляны и великолепно исполнены. Иначе и быть не могло: за год король использовал до 30 тыс. патронов.

Во время охотничьего сезона король с друзьями бродил по норфолкским чащобам, где крик фазана звучал для них музыкой. Больше всего он любил испытывать свое мастерство на вальдшнепах с их коварным полетом; охотиться на куропаток тоже любил. Стрелял он с элегантной непринужденностью, не снимая перчаток и очень прямо держа левую руку; присутствие восторженных женщин только улучшало его результаты. Иногда говорят, что он с презрением относился к тем battues [51] на ручных фазанов, которые у богатых эдвардианцев сходили за охоту. Это неверно. Король хотя и не поощрял эту бойню, но никогда не пренебрегал ею, особенно если птицы летели высоко и быстро. «Я следил за королем и вел подсчет, — сообщал представитель лорда Бернхэма об охоте в Холл-Барне. — Тридцатью девятью выстрелами он сбил тридцать девять птиц, и лишь на сороковом промахнулся».

У себя он тоже палил до тех пор, пока не оказывался на ковре из стреляных патронов, на каждом из которых была изображена крошечная красная корона. За спиной короля и его заряжающих стоял человек, который подсчитывал добычу с помощью ручного механического счетчика, имевшего четырехзначное табло. Однако даже этот инструмент иногда зашкаливал. Лорд Линкольншир писал: «Семь ружей за четыре дня добыли в Сандрингеме 10 тыс. голов. Король за один день использовал 1700 патронов, убив 1000 фазанов. Сколько еще будет длиться эта чудовищная бойня?» В декабре 1912 г. лорд Стамфордхэм писал о той же самой охоте: «Всю эту неделю птиц убивали тысячами. Де Грей, Сонор и компания говорят, что фазаны до неприличия медленно летают. Жаль». При всем при том король, вероятно, был бы шокирован, если бы кто-нибудь поставил под сомнение его любовь к животным. Племянница, прогуливавшаяся с ним в Виндзоре, заметила, что, когда они как-то наткнулись на мертвую садовую птичку, глаза короля наполнились слезами.

Поначалу Сандрингем обходился королю в 50 тыс. фунтов в год. По тем временам это была огромная сумма, хотя для него не такая уж обременительная. Цивильный лист — то есть сумма, выделяемая парламентом на его содержание, — равнялся 470 тыс. фунтов стерлингов, а еще примерно 50 тыс. составляли доходы от имений герцогства Ланкастерского. В Сандрингеме много денег уходило на зарплату, пенсии и пожертвования, на местную благотворительность, на содержание и ремонт ферм и коттеджей, на разведение тысяч фазанов и охрану их от браконьеров и хищников. Огромное количество дичи доставалось арендаторам и больницам, полицейским и почтальонам. Домашние же слуги, которые хорошо знали свои привилегии в подобных вопросах, начинали, однако, проявлять недовольство, если им предлагали дичь вместо традиционных говядины и баранины.

Счета Сандрингема раздувало также расточительство. Хотя сам король в Йоркском коттедже почти никого не принимал, он ни в чем не отказывал матери. В теплицах, занимавших не один акр, для большого дома в огромном количестве выращивались экзотические фрукты и цветы, гостей же королева Александра принимала с истинно эдвардианским размахом. Ее постоянный гость Менсдорф сравнивал Сандрингем со сказочной страной изобилия и праздности. «Страшно устал после десяти дней пребывания в Сандрингеме, — писал он. — Безделье меня доконает».

В течение тех семнадцати лет, что король прожил в Йоркском коттедже со дня женитьбы и до восшествия на престол, его не подпускали к управлению Сандрингемом; это был дом отца и одновременно его хобби. Таким образом, когда в 1910 г. король унаследовал это имение, он мало что знал об экономике и о том, в каких условиях живут и трудятся сельскохозяйственные рабочие. По свидетельству лорда Линкольншира, владельца 25 тыс. акров земли, который с 1905 по 1911 г. возглавлял министерство земледелия, о низких заработках в Сандрингеме было известно — и в Норфолке об этом много говорили. В своем дневнике он отмечал, что, хотя имение управляется весьма неэффективно, «некоторые из работников получают в королевском хозяйстве (включая плату за период уборки урожая) всего лишь 16 шиллингов в неделю; к тому же они платят за коттедж 1 шиллинг 8 пенсов, следовательно, реальный заработок уменьшается до 14 шиллингов в неделю. Если это просочится наружу, разразится ужасный скандал».

К счастью, именно Линкольншир смог наилучшим образом исправить положение: не как обер-гофмейстер (наследственная должность, обеспечивавшая ему управление Вестминстерским дворцом), а как брат сэра Уильяма Карингтона, «хранителя личного кошелька» короля, иными словами, личного казначея. Несмотря на противодействие со стороны представителя короля в Сандрингеме, ответственного за повседневное управление имением, Линкольншир сумел убедить своего брата, что еженедельный заработок работников должен быть сразу же повышен до 19 шиллингов, а в субботу следует установить сокращенный рабочий день. «Король ни минуты не колебался», — сообщил Карингтон. С той же щедростью король отдал указание канцлеру герцогства Ланкастерского: «Все должно быть пристойным и даже более чем пристойным — заработки, коттеджи, все». Вскоре во всех королевских имениях был введен минимум заработной платы, составлявший 1 фунт в неделю, по тем временам сумма довольно приличная.

Норфолкские соседи короля, не испытывавшие подобных угрызений совести, возмущались его щедростью, которая грозила опустошить их собственные, зачастую не слишком туго набитые карманы. Поэтому они возрадовались, узнав о забастовке, случившейся в Сандрингеме всего через несколько недель после повышения зарплаты; люди протестовали против обычая работать летом с шести утра до шести вечера с двухчасовым обеденным перерывом. Землевладельцы утверждали, что подарок короля только выбил рабочих из колеи и разжег в них алчность; Линкольншир отвечал, что это лишь доказывает, насколько своевременными оказались сандрингемские реформы.