Король Георг V
Шрифт:
Самым запоминающимся из всех этих предложений было то, которое сделал лорд Розбери. Рассматривая виндзорскую коллекцию миниатюр, он остановил свой взгляд на изображении Оливера Кромвеля и сказал радушному хозяину:
— Вот человек, который нам сейчас нужен.
— Чтобы отрубить мне голову? — спросил король.
— Чтобы распустить парламент, — пояснил Розбери.
Эшер тоже потревожил тень Кромвеля, причем его совет был столь же неутешительным, что и замечание Розбери. Король, заявлял он, может использовать все свое искусство, чтобы убедить министров, но, оказавшись не в силах отговорить их от выбранного курса, должен принять их совет, каким бы пагубным тот ни был для государства. Эшер сурово заключает:
«В конечном счете у короля нет другого выбора. Если конституционные доктрины об ответственности правительства хоть что-нибудь значат, король обязан подписать даже свой смертный приговор, если тот будет представлен ему за подписью министра, располагающего большинством в парламенте. Если этот фундаментальный принцип нарушить, конец монархии будет виден невооруженным глазом».
Король мог бы на это ответить, что казнь монарха, особенно если это войдет в конституционную практику, уничтожит монархию еще быстрее. Во всяком случае, он должен был не терять головы и пытаться спасти Ирландию от гражданской войны, одновременно сохраняя политическую беспристрастность.
Весной 1913 г., когда билль о гомруле начал второй из трех необходимых парламентских витков, при королевском дворе произошли важные изменения. Лорд Кноллис ушел на пенсию, оставив лорда Стамфордхэма в роли единственного личного секретаря суверена. Впрочем, это казалось вполне естественным. Кноллису уже исполнилось семьдесят шесть, он был на четырнадцать лет старше Стамфордхэма и после смерти короля Эдуарда согласился остаться в Букингемском дворце только после настойчивых уговоров нового монарха. «Придворный циркуляр» напечатал благодарность короля Кноллису за более чем полувековую безупречную службу. Во время частной аудиенции король повторил слова благодарности в более теплых выражениях и преподнес Кноллису серебряный чернильный прибор. За этими проявлениями любезности скрывалась, однако, целая история, причем не слишком радостная. 13 февраля 1913 г. король записал в дневнике:
«Видел Фрэнсиса и сказал ему, что два личных секретаря меня не удовлетворяют и что, возможно, лучшим для него решением было бы уйти в отставку. Он воспринял это вполне спокойно и сказал, что, по его мнению, я совершенно прав. Мне было очень неприятно говорить подобные вещи такому старому другу, как Фрэнсис, но я уверен, что это к лучшему».
Через три дня Кноллис дал Асквиту свое объяснение этому событию:
«Думаю, я должен поставить Вас в известность, что покидаю королевскую службу. Собственно говоря, практически ее покинул.
Строго между нами — мое положение стало почти невыносимым, и оно сделалось еще хуже из-за серьезных расхождений во мнениях между королем и его окружением (но не королевой), с одной стороны, и мною — с другой почти по каждому вопросу, имеющему общественное значение…»
Пропасть, разделившая двух личных секретарей после их сражения за мнение короля в ноябре 1910 г., в основном образовалась из-за причин политического характера. Каждый из них заботился об интересах хозяина, но Кноллис в глубине души был либералом, а Стамфордхэм — консерватором. Кноллис считал, что трон может быть наилучшим образом сохранен, если благоразумно подчиниться рекомендациям правительства; Стамфордхэм опасался, что подобное размывание королевской прерогативы приведет к краху как монархии, так и стабильности в обществе. Едины они были лишь в усердии, с которым выговаривали министрам за неудачную фразу или за то, что те оставляли короля в неведении о каком-либо решении своего ведомства. По более серьезным политическим вопросам, вроде вопроса о гарантиях, их позиции были совершенно противоположными.
Присущая Стамфордхэму резкость пера и языка еще более подчеркивала всю остроту противостояния их политических убеждений. 15 ноября 1912 г. он писал:
«Завтра исполнится два года с того дня, как Асквит начал свою политику запугивания и принуждения: он приставил пистолет к виску короля и в течение этого времени примерно так же обращался и с палатой лордов, и с палатой общин… Он еще получит свое».
Даже сам премьер-министр не был избавлен от увещеваний Стамфордхэма. «Вчера я получил от него письмо, — в том же году жаловался Асквит, — которое и по тону, и по содержанию крайне необычно для моего общения с короной». После случайной встречи в Букингемском дворце лорд Линкольншир написал о Стамфордхэме: «Он очень ревностный тори и, не колеблясь, демонстрирует свои цвета. Мне кажется, он постепенно превращается в угрозу обществу. Слава Богу, что Фрэнсис Кноллис продолжает служить». А когда Кноллис ушел в отставку, Хобхаус отметил гнетущее впечатление, которое это событие оказало на кабинет: «Все оплакивали потерю Кноллиса и жаловались на влияние Стамфордхэма, которому П.М. искренне хотел бы подрезать крылья». Таково было впечатление, которое производил в течение очень продолжительного времени — конец 1890-х — начало 1910 гг. — самый корректный, осторожный и политически беспристрастный личный секретарь британских монархов.
У Кноллиса тоже были свои критики. Юнионисты видели в нем союзника, а возможно, даже агента либералов и обращались с ним, по его словам, «с умышленной холодностью». Бальфур, который когда-то был его другом, испытывал такую антипатию к этому человеку и его методам, что к осени 1911 г. перестал встречаться с ним в неофициальной обстановке; а ведь из всех политиков Бальфур был не самым вздорным.
Причина разрыва заключалась в конституционном кризисе 1910 г. Кноллис, полный решимости избежать конфликта между короной и кабинетом, заявил королю: если Асквита сместят или вынудят подать в отставку, Бальфур откажется сформировать альтернативный кабинет. Таким образом, королю ничего не оставалось, как уступить требованию Асквита и заключить тайную сделку о назначении неограниченного числа пэров. Это был первый случай, когда Кноллис якобы несправедливо поступил с Бальфуром. Второй произошел два месяца спустя, когда король все еще размышлял, следует ли ему противостоять давлению Асквита, угрожающему отставкой, и, вопреки совету Кноллиса, «послать за Бальфуром». [65] С ведома короля Кноллис в январе за частным ужином спросил Бальфура, был ли он готов в ноябре сформировать правительство. Тот ответил, что в интересах своей партии ему, возможно, пришлось бы за это взяться, но что касается короля, то было бы неблагоразумно с его стороны увольнять своих министров и посылать за лидером оппозиции. Кноллис получил такой ответ, который искал; задним числом он как будто оправдывал его действия в ноябре. Этот ответ, однако, основывался на ложных предпосылках. В январе 1911 г. Бальфур считал, что проблема заключалась лишь в нежелании короля дать Асквиту согласие на роспуск парламента — а значит, и на проведение всеобщих выборов — второй раз за год. Кноллис не стал напоминать, что на карту было поставлено значительно больше. В августе того же года, когда тайное обещание короля уже стало известно, Бальфур писал:
65
В переносном значении — предложение сформировать правительство.
«Если бы меня попросили сформировать правительство, дабы избавить Его Величество от обещания не просто провести парламентский билль через головы палаты лордов, но и провести его таким способом, чтобы протащить за ним и гомруль, я бы не только сформировал правительство, но еще и всерьез попытался бы повести страну за собой».
В письме Стамфордхэму, написанном неделей позже, Бальфур заговорил о неискренности Кноллиса, проявленной во время их ужина в январе:
«Как Вы считаете, — справедливо ли то, что меня приглашают обсуждать общественные дела в обстоятельствах, подразумевающих откровенность и доверие, с послом, который намеренно держит меня в неведении относительно важнейших особенностей ситуации? Как лорд Кноллис, так и премьер-министр по самой природе этого дела были осведомлены обо всем, что касается ноябрьской сделки. Я же не имел ни малейшего понятия о том, что в ноябре между королем и его министрами по этому вопросу готовилось что-то важное. Поэтому лорд Кноллис, похоже, ждал от меня общих заявлений, которые можно было бы использовать в возникшей ситуации, но в то же время тщательно скрывал наиболее важные элементы и действительно конкретные проблемы».
Кноллис, которому Стамфордхэм показал письмо Бальфура (на что, несомненно, и рассчитывал автор), не смог ничего противопоставить выдвинутым обвинениям. Бальфур — однако, без особых оснований — также утверждал, что Кноллис передал Асквиту содержание их разговора. Столкнувшись с обвинением в грехе, которого он не совершал, грешник тотчас пришел в благородное негодование. В поисках Бальфура он бросился в палату общин, но нашел там лишь его секретаря Сандерса. «Я сказал ему, — писал Кноллис, — что во времена дуэлей послал бы Бальфуру вызов, что все это полная ложь и что я требую от Бальфура извинений и опровержения тех гнусных клеветнических обвинений, которые он выдвинул против меня».
Бальфур, печально известный неаккуратностью в переписке, позволил себе три недели тянуть с ответом, который, однако, не удовлетворил Кноллиса. «В будущем, — писал Кноллис, — мы будем вести себя как незнакомые люди». И хотя формальное примирение в конце концов состоялось, фактически разрыв сохранился. Когда леди Десборо спросила Бальфура, кого он хотел бы видеть у нее в качестве приглашенных, тот ответил: «Моя дорогая Этти, я буду рад встретиться с кем угодно, за исключением лорда Кноллиса; с ним я не хочу встречаться».
Знал ли король об этой размолвке и об ее причине? Хотя о том, что личный секретарь в ноябре 1910 г. вводил его в заблуждение, Георгу стало известно лишь в конце 1913 г. Тогда Кноллис уже несколько месяцев был в отставке, но королю почти наверняка сообщили о ссоре между Кноллисом и Бальфуром. Не мог он не знать и о политических разногласиях, которые продолжали отравлять отношения между двумя его секретарями и добавляли неприятностей ему лично.
И Кноллис, и Стамфордхэм были людьми чести. Один из них проявлял слишком большую осторожность, а другой слишком малую, но все это делалось, как считал каждый из них, исключительно ради высших интересов монархии. И тем не менее и тот, и другой навлекли на себя недовольство властей предержащих, действуя в пределах института, являвшегося воплощением политической беспристрастности. Это неудобное партнерство должно было так или иначе прекратиться.