Король Георг V
Шрифт:
Если воспитание мальчиков оставалось почти исключительно прерогативой короля, то о принцессе Марии целиком заботилась мать. Еще в 1912 г. королева задумала выдать замуж дочь, которой в тот момент едва исполнилось пятнадцать лет. Ее предполагалось обручить с Эрнстом Августом Ганноверским, наследником герцога Брауншвейгского. Единственный потомок по мужской линии Георга III, он должен был воссоединить, как выражалась королева Мария, «старую династию», к которой по материнской линии принадлежала она сама, с династией Саксен-Гота-Кобургских, которым вскоре предстояло стать династией Виндзоров. Хотя Ганноверское королевство Эрнста Августа еще в 1866 г. было аннексировано Пруссией, юный принц тем не менее оставался вполне завидным женихом. «Он получит огромное состояние, — летом 1912 г. говорила королева Менсдорфу в Виндзоре, — да и в Англии у него, наверно, много чего есть». При этом она добавляла, что предпочла бы для дочери именно такого мужа, а не наследника престола из маленькой страны — вроде Греции, Румынии или Болгарии. Ее план так и не осуществился. Менее чем через год Эрнст Август женился на единственной дочери германского императора.
Война положила конец подобным династическим бракам, и почти десятилетие спустя принцесса Мария вышла замуж за йоркширского землевладельца, который был на пятнадцать лет ее старше, — виконта Лашеля, наследника пятого графа Хэрвуда. Еще не успев получить фамильные поместья, он стал наследником огромного состояния в несколько миллионов фунтов, завещанного ему эксцентричным двоюродным дедушкой лордом Клэнрикардом. Король разделял со своим зятем его увлечение скачками, королева — его интерес к картинам и мебели. «Поскольку она моя единственная дочь, — писал король, — я очень боялся ее потерять, но, слава Богу, она будет жить в Англии». Он предлагал зятю и дочери титул маркиза, но они предпочли носить графский титул, считая, что маркизы быстрее умирают. Однако в 1932 г. Георг с большим удовольствием пожаловал Марии титул цесаревны. Королеве, со своей стороны, очень нравились регулярные визиты в Хэрвуд, откуда она могла совершать вылазки в другие загородные дома и опустошать богатые антикварные магазины Харрогита. [125]
125
Соседний город.
С отъездом принцессы Марии на север Англии ее родители с нарастающим нетерпением ждали появления невесток. Однако их чаяния были удовлетворены лишь отчасти. При жизни отца принц Уэльский так и не женился; принц Георг тянул с этим до 1934-го, а принц Генрих — до 1935 г. Герцог Йоркский, во всех отношениях более покладистый, чем его братья, женился довольно скоро, сделав весьма удачный выбор. В 1923 г. он обручился с леди Элизабет Боуз-Лайон, младшей дочерью четырнадцатого графа Стрэтмора. Король, которого мировые потрясения всегда повергали в уныние, в ответ на поздравительное письмо написал: «Думаю, французы ведут себя отвратительно. Состояние дел в Ирландии просто ужасно. Начинаю сомневаться в том, сможет ли Лозанна принести мир. Боюсь, потерпит провал и поездка Болдуина в Вашингтон — относительно долга. Так что везде сплошные тучи, и лишь это событие является единственным светлым пятном».
Чипс Шэннон, со своим природным даром всегда оказываться в центре событий, за несколько дней до этого вместе с леди Элизабет гостил в Суссексе, в доме лорда Гейджа. Вот что он пишет о ее реакции на появившиеся слухи:
«Вечерние газеты объявили о ее обручении с принцем Уэльским, так что мы все кланялись, приседали и поддразнивали ее, называя „мадам“; не уверен, что ей все это нравилось. Вроде не могло быть правдой, но как бы всех обрадовало! У нее определенно что-то на уме… Она самая мягкая, милая и изящная из всех женщин, но в этот вечер выглядела несчастной и рассеянной. Я страстно желал сказать ей, что готов за нее умереть, хотя и не влюблен в нее. Бедный Гейдж отчаянно ее любит, причем безответно. Для такого редкостного и аристократического создания он слишком тяжеловесен и слишком похож на классического сквайра».
Затем поступили официальные известия о ее обручении, но не с принцем Уэльским, а с герцогом Йоркским. Дневник Шэннона так повествует об этом:
«Прочитав „Придворный циркуляр“, я вздрогнул и чуть не вывалился из постели… Мы все так долго ждали и надеялись, что уже перестали верить, что это когда-нибудь случится. Он был самым настойчивым из поклонников и, очевидно, в воскресенье наконец сделал ей предложение. После этого он тут же на „моторе“ отправился в Сандрингем, и в результате появилось официальное извещение — королевская семья не оставила ей времени на то, чтобы передумать. Он самый счастливый из людей, в Англии сейчас все мужчины ему завидуют. Клубы охвачены скорбью».
Другой летописец, господин Асквит, за день или два до свадебной церемонии в Вестминстерском аббатстве был приглашен для освидетельствования свадебных подарков. Как и всегда в тех случаях, когда дело касается королевских особ, он пишет с некоторым сарказмом:
«После обеда я в штанах до колен и при всех орденах направился в Букингемский дворец, где в больших комнатах было полно народу. Там стояли огромные стеклянные витрины, вроде тех, что можно видеть на Бонд-стрит, наполненные драгоценностями и всевозможными золотыми и серебряными изделиями: ни одно из них я не захотел бы иметь у себя или подарить. Бедняжка невеста, которая действительно полна очарования, стояла рядом с королем, королевой и женихом, и на нее никто не обращал внимания».
Вероятно, это был последний раз, когда на леди Элизабет Боуз-Лайон никто не обращал внимания, была ли она герцогиней Йоркской, королевой-супругой или королевой-матерью. Королю она понравилась с первого взгляда. «Чем больше я знаю и чем больше вижу твою милую женушку, — писал он Берти из Балморала вскоре после свадьбы, — тем более очаровательной ее нахожу; здесь все в нее влюблены». Семья поразилась его реакции, когда герцогиня, извинившись, немного опоздала на обед. «Думаю, — произнес король, — мы сегодня сели на пару минут раньше времени». Следует сказать, что и юная герцогиня Йоркская считала его «ангелом». После смерти короля она писала:
«Я ужасно по нему скучаю. В отличие от его собственных детей я никогда короля не боялась, но за все двенадцать лет, что была его невесткой, он ни разу не сказал мне ни одного недоброго или резкого слова, всегда был готов выслушать и дать совет. Он был таким добрым и надежным! А когда бывал в настроении, то порой выглядел чрезвычайно забавным!»
Ее душевное спокойствие и мягкий характер остаются неизменными на протяжении вот уже шестидесяти лет. Тем не менее эти качества не смогли защитить ее от ударов судьбы. Она принадлежала к роду шотландских королей и сама могла бы поведать немало семейных историй, отмеченных скандалами и битвами, мятежами и тюрьмой, — обо всем, что помогло ей обрести здоровую уверенность в себе, ставшую фундаментом не только ее брака, но и самой монархии.
Король любил книги с ясным сюжетом, мотивы, которые он мог бы напевать, и картины с недвусмысленным содержанием. Подобная простота вкуса вызывала неприязнь у людей утонченных, противопоставлявших художественную одаренность Карла I или Георга IV мнимой буржуазности суверенов более позднего времени (хотя из этих двух образцовых монархов первый лишился не только трона, но и головы, а второй, кроме художественного вкуса, не имел больше никаких достоинств). Некоторые из этих разочарованных эстетов откровенно оплакивали исторические судьбы Великобритании, другие — очевидно, из вежливости — прибегали к известному литературному приему, называющемуся мейосисом: высказывая собственное мнение, преуменьшали значимость противоположного. Так, один историк викторианского периода писал: «Было бы преувеличением сказать, что профессия писателя пользовалась при королевском дворе значительной популярностью; интерес, который королева проявляла к литературе, нельзя назвать чрезвычайно большим».
А сэр Теодор Мартин, агиограф [126] принца-консорта, вот как отзывался о гравюрах королевы Виктории: «Достаточно сказать, что эти рисунки не являются чем-то выдающимся и что художественные трудности преодолеть так и не удалось».
Подобные обвинения иногда оправданны, иногда — нет. Королева Виктория все же читала «Корнуоллис о святом причастии» и «Английскую революцию» Гизо, пока ей делали прическу; заполняла очаровательными акварелями один альбом за другим и подпевала Мендельсону, как об этом свидетельствует сам композитор, лишь очень редко пуская фальшивую ноту. Король Эдуард VII действительно обладал слишком беспокойным темпераментом, чтобы сесть и почитать хорошую книгу. Однажды, попав в непривычную для него атмосферу литературного приема, он поинтересовался у одного из гостей, чем тот занимается. «Я специализируюсь по Агнцу [127] », — ответил тот. Король, который считал, что всему свое время и свое место, был просто потрясен. «Как, по барашкам?!» [128] — недоверчиво воскликнул он. Тем не менее именно он учредил орден «За заслуги», чтобы награждать им самые выдающиеся умы королевства, а его совет одному честолюбивому литератору одновременно отражает понимание важности как образования вообще, так и прозы жизни: «Держитесь за Шекспира, господин Ли, где Шекспир — там деньги». Сидней Ли, однако, поступил по-своему и произвел на свет двухтомную биографию короля Эдуарда VII.
126
Буквально: составитель житий святых.
127
Агнец Божий, Христос.
128
В английском языке эти два понятия передаются одним и тем же словом «lamb».
Король Георг V к литературе относился с уважением, хотя и без благоговения. Он успел процарствовать всего месяц, когда во дворец позвонил личный секретарь Асквита, который сообщил, что приближается 70-летний юбилей известного английского писателя Томаса Харди, и предложил послать «старику Харди» поздравительную телеграмму. «Будет сделано», — последовал ответ, и господин Харди из Олнвика, изготавливавший королю удочки, с изумлением взирал на телеграмму, содержавшую поздравление с юбилеем, который ему предстояло отметить лишь через несколько лет и совсем в другой день. Спустя три года король по случаю смерти Альфреда Остина предложил оставить вакантным пост поэта-лауреата и уступил только настоянию Асквита, предложившего кандидатуру Роберта Бриджеса.