Чтение онлайн

Однако она в конце концов завершилась. Когда прозвучали последние слова молитвы, Король торжественно

подошел к гробу, в котором лежало тело покойного, и поцеловал его в губы. Бандиты по очереди сделали то же самое. Меня трясло от мысли, что и до меня дойдет очередь. Я даже спрятался за спины тех, кто уже исполнил свой долг, но Король заметил меня и сказал:

— Теперь ваша очередь. Марш к гробу! Вы его должник.

Неужели в этом и состояло упомянутое искупление? Справедливый человек счел бы, что с меня и этого довольно. Клянусь, сударь, очень неприятно целовать в губы труп, особенно когда все считают, что это труп человека, которого ты убил. Я подошел к гробу и увидел глаза, которые, казалось, смеялись над моим смятением. Затем я наклонил голову и коснулся его туб своими тубами. Тут какой-то шутник уперся рукой мне в затылок. Мой рот прижался к холодным губам, я почувствовал прикосновение ледяных зубов и охваченный ужасом поднял голову, ощущая во рту вкус смерти, от которого у меня до сих пор сжимается горло. Остается лишь завидовать женщинам, которых Бог наделил способностью падать в обморок.

Прощание закончилось, и труп опустили в землю. В могилу кинули горсть цветов, буханку хлеба, яблоко и вылили немного смоляного вина. Во всем этом он меньше всего нуждался. Затем могилу быстро засыпали, быстрее, чем мне бы хотелось. Какой-то бандит напомнил, что нужно найти две палки и сделать из них крест. На это Хаджи-Ставрос ответил:

— Не волнуйся. Сделаем крест из палок для милорда.

Можете себе представить, как бешено застучало сердце в моей груди. Какие еще палки? Какое отношение ко мне имеют палки?

Король подал знак ординарцу, и тот сбегал в кабинет и принес две длинные жерди, вырезанные из александрийского лавра. Хаджи-Ставрос взял похоронные носилки, отнес их на могилу, положил на свежевырытую землю, приподнял один конец и с улыбкой сказал мне:

— Это для вас я стараюсь. Разуйтесь, пожалуйста.

Возможно, в моих глазах, полных ужаса и тоски, он прочитал немой вопрос. Во всяком случае, он сам дал ответ на вопрос, который я не осмелился задать:

— Я не злой человек и не люблю излишнюю жестокость. Поэтому я выбрал для вас наказание,

которое пойдет вам на пользу, а нас избавит от необходимости охранять вас. В последние дни у вас проснулось маниакальное желание совершить побег. Надеюсь, что после того, как вы получите двадцать ударов палкой по ступням, вам уже не понадобится охранник, и на какое-то время у вас пропадет страсть к путешествиям. Я хорошо знаком с этой пыткой. В молодости меня ей подвергли турки, и я на собственном опыте знаю, что от этого не умирают. Предупреждаю, что процедура эта мучительная и вы будете кричать. Василий услышит вас и будет нами доволен.

После такого заявления в голове сразу мелькнула мысль, что будет лучше, если я сразу воспользуюсь своими ногами, пока они остаются в моем распоряжении. Но у меня вдруг отказала воля, и я потерял способность переставлять ноги. Хаджи-Ставрос поднял меня, причем сделал это он с такой же легкостью, с какой мы подбираем на дороге насекомое. Я был связан и разут столь быстро, что ни одна моя мысль не успела выйти из мозга и достичь конечностей. Я так и не понял, во что они уперли мои ноги и как их удержали на месте после первого удара палкой. Увидев, как передо мной мелькнули две жерди, одна справа, другая слева, я закрыл глаза и стал ждать. Ожидание длилось не больше десятой доли секунды, но за этот короткий период я успел послать благословение отцу, поцелуй Мэри-Энн и больше тысячи проклятий, поделив их между миссис Саймонс и Джоном Харрисом.

Мне так и не удалось потерять сознание. Как я уже говорил, такая способность у меня отсутствует. Поэтому я помню все, что происходило во время экзекуции. Я ощутил все удары палкой, один за другим. Первый из них оказался настолько болезненным, что в других, как мне показалось, уже не было необходимости. Палачи нацелили удар в середину ступни, чуть ниже выгиба, располо-

женного перед пяткой, на который приходится вес человеческого тела. Как ни странно, больно было не в ступне. Мне показалось, что все кости моих бедных ног разлетелись вдребезги. Второй удар пришелся чуть ниже, точно по пятке. Он до основания сотряс весь позвоночник и наполнил страшным гулом мой трепещущий мозг и череп, который едва не развалился на тысячу частей. Третий удар пришелся по пальцам ног и вызвал острую реакцию организма, в результате которой онемела вся нижняя часть тела и на мгновение мне показалось, что палка достала до кончика носа. Полагаю, что после него из меня первый раз брызнула кровь. Дальше удары шли в том же порядке, по тем же местам и с равными интервалами. Первые два удара я смог перенести молча, но после третьего я закричал, после четвертого вопил, а после пятого и всех последующих ударов только стонал. После десятого удара моя плоть обессилела до такой степени, что я замолчал. Но несмотря на упадок физических сил организм продолжал четко реагировать на физическое воздействие. Я был не в состоянии открыть глаза, но при этом самый легкий шум вызывал у меня нестерпимую резь в ушах. Я слышал каждое произнесенное рядом со мной слово. Если когда-нибудь я стану практикующим врачом, то это наблюдение может мне пригодиться. Вы ведь знаете, что врачи не стесняются выносить приговор больному, стоя в двух шагах от его кровати, и они даже не думают о том, что несчастный может их слышать. Я услышал, как молодой бандит сказал Королю:

— Он умер. Зачем понапрасну утруждать людей?

На это Хаджи-Ставрос ответил:

— Не беспокойся. В свое время я получил подряд шестьдесят ударов и уже через два дня танцевал как ни в чем не бывало.

— Как тебе это удалось?

— Я намазал ноги помадой, придуманной одним нехорошим итальянцем по имени Луиджи-Бей... Что там у нас? Сколько ударов он получил?

— Семнадцать.

— Еще три, дети мои, и постарайтесь бить как следует. Но палки уже не достигали цели. Последние удары пришлись по кровоточащей плоти. Я уже ничего не чувствовал и был практически парализован.

Меня подняли с носилок, развязали веревки, наложили на ноги тряпки, смоченные в холодной воде, и заставили выпить большой стакан вина. Гнев охватил меня раньше, чем ко мне вернулись силы. Не знаю, били ли вас когда-нибудь, как меня, но мне неведомо что-либо более оскорбительное, чем телесное наказание. Мне невыносима мысль, что царь природы может хотя бы на минуту стать рабом отвратительной палки. Какой смысл в том, чтобы родиться в XIX веке, овладеть силой пара и электричества, разгадать добрую половину тайн природы, постичь все, чего добилась наука в деле благополучия и безопасности человека, научиться лечить воспаления, знать, как не заразиться оспой, уметь разбивать камни в мочевом пузыре и при этом не иметь возможности защитить себя от презренной палки! По-моему, это слишком! Если бы я был солдатом и подвергся телесному наказанию, я непременно поубивал бы своих начальников.

Когда я понял, что сижу на вязкой земле и мои ноги свело от боли, а руки безжизненно повисли, когда я увидел избивших меня людей, того, кто приказал меня бить, и тех, кто наблюдал за избиением, накатившие гнев, стыд, чувство оскорбленного достоинства и попранных прав, мой возмущенный разум вызвали в моем растерзанном теле прилив ненависти, возмущения и жажду мести. Мне все стало безразлично: интересы, расчеты, осторожность, собственное будущее. Я желал лишь одного — выплеснуть наружу все душившие меня слова и чувства. В ту же минуту из моего рта полился поток безумных проклятий и оскорблений, а излившаяся желчь до самых глаз забрызгала мне желтой пеной все лицо. Я, конечно, не оратор, и, как ни старался, мне так и не удалось овладеть искусством красноречия, но возмущение, способное раскрыть в человеке даже поэтический дар, достигло внутри меня такого накала, что я целых четверть часа без остановки изливал на головы бандитов проклятья, достойные пленных кантабрийцев24, которые умирали с проклятьем на устах и плевали в лицо победившим римлянам. Я высказал Королю гор все, что может оскорбить в человеке его гордость и самые дорогие ему чувства. Я уподобил его нечистым животным и усомнился в том, что он принадлежит к человеческому роду. Я оскорбил его мать, его жену, его дочь и все его потомство. Мне хотелось бы в точности повторить все, что я заставил его выслушать, но в спо-

коином состоянии я не смогу подобрать нужные выражения. Я вытягивал из себя слова, которых не найти в словаре, но которые всем были понятны. В этом я уверен, потому что слушавшие меня каторжники рычали и выли, как воет свора собак, по которым прошелся кнут погонщика.

Но напрасно я жадно следил за старым паликаром, пытаясь заметить, когда у него дрогнут мышцы лица и покроется морщинами лоб. Ни единой эмоции не отразилось на его лице. Он застыл, как мраморный бюст, и даже ни разу не моргнул. На все мои оскорбления Король отвечал заносчивым и презрительным спокойствием. Такая его реакция едва не довела меня до безумия. В какой-то момент у меня начался бред. Красная, как кровь, пелена застлала мои глаза. Я резко вскочил на свои полумертвые ноги, увидел пистолет за поясом у какого-то бандита, вырвал его, взвел курок, прицелился в Короля и в упор выстрелил, после чего упал навзничь и прошептал: «Я отомщен!»

Король сам помог мне встать. Я смотрел на него в полном оцепенении, слов-

но на моих глазах он вышел из врат ада. На его лице не было следов волнения. Он спокойно улыбался, как и положено бессмертному. А ведь я, сударь, не промахнулся! Моя пуля попала ему в лоб всего на сантиметр выше левой брови, о чем свидетельствовал оставшийся кровавый след. То ли пистолет был плохо заряжен, то ли порох был не хорош, а скорее всего, пуля лишь скользнула по кости черепа, но, как бы то ни было, пистолетная пуля оставила на его лице лишь царапину!