Чтение онлайн

— Это безумие!

— Нет. Это любовь. Я никого никогда не любил и никого никогда не полюблю, кроме нее, и, поскольку я не видел ее мертвой, буду повторять, что она жива и что однажды я ее найду… Но я задерживаю вас, тогда как ваше присутствие столь драгоценно для ее величества, и тысячу раз прошу у вас за это прощения. Король здесь, как мне сказали, и я прошу у вас милости быть к нему допущенным.

Он ушел, оставив Мари в замешательстве. Но она была восхищена столь беззаветной любовью. Жан д'Отанкур не был пустым мечтателем. Он говорил с такой убежденностью, с такой уверенностью, что Мари чувствовала, как колеблется ее вера в смерть Сильви. Он не предлагал никакого объяснения, не выдвигал никаких доводов: маркиз просто знал, одному Богу известно почему, что Сильви жива, и самое главное заключалось в том, что вопреки всякой логике Мари теперь очень хотелось признать его правоту.

Наутро после этого прекрасного дня в своих апартаментах в Отеле Вандом герцог де Бофор не без грусти прислушивался к неистовому шуму города, охваченного безумным восторгом. Со вчерашнего вечера не переставая звонили колокола. В соборе Богоматери служили торжественный благодарственный молебен. На площадях пускали фейерверки, а на той, что носила имя дофина, музыканты, играющие на гобоях и волынках, давали концерт. По улицам шли процессии аллегорических фигур, которые устраивали цеха ремесленников. Повсюду танцевали, и, поскольку перед всеми особняками аристократов выставили бочки с вином, в этот вечер при свете ярко вспыхивающих фейерверков парижане напивались без всякого удержу и меры.

Франсуа очень хотел бы принять участие в этой веселой суете вокруг колыбели малыша, которого он жаждал любить, но ранение в ногу не позволяло ему носиться по улицам, как он любил это делать, ради простой радости быть вместе с бедным людом, всегда оказывавшим ему восторженный прием. Женщины ценили его красоту, мужчины простоту, щедрость и храбрость. Наконец, все с удовольствием вспоминали, что он внук повесы Генриха IV, память о котором жила в народе… Поэтому в этот день Франсуа чувствовал себя совсем покинутым: мать, сестра, брат, а также лучшие его друзья уехали в Сен-Жермен, чтобы изъявить свое почтение и принести свои поздравления королеве. Но в любом случае, даже на одной ноге, он не смог бы поехать с ними; приказ королевы, переданный через Мари д'Отфор, был категоричен: Франсуа не должен появляться при дворе до тех пор, пока Анна Австрийская сама не даст ему разрешения. Горькая расплата за мгновения безоблачного счастья, о котором, похоже, она уже забыла!

Герцог де Бофор заканчивал партию в шахматы с Гансевилем, когда слуга объявил, что с ним желает приватно говорить какая-то дама. Дама отказалась себя назвать, но сказала, что пришла «от имени их величеств». Сердце Бофора радостно забилось: значит, в этот день торжества Анна помнит о нем! Он не заблуждался насчет этого множественного числа — «величеств»!

Закутанная с ног до головы в шелковую накидку, В синей маске, скрывавшей лицо, гостья вошла беззвучно, но стоило чуть соскользнуть капюшону, открывшему чистый лоб и великолепные золотистые волосы, как Франсуа сразу ее узнал.

— Госпожа д'Отфор! — воскликнул он. — Вы здесь? У меня… и в такой день?! Какое великое счастье!

Поведя плечами, Мари сбросила накидку, потом сняла маску.

— Не напускайте на себя вид торжествующего петуха, мой дорогой Франсуа. Я пришла к вам отнюдь не от «нее», а от себя. Но прежде скажите, мы одни?

— Надеюсь, вы не сомневаетесь в этом? Пьер де Гансевиль, который только что вышел, наверняка в оба глаза сторожит эту запертую дверь.

— Я здесь, чтобы говорить с вами о Сильви. Где она?

— Глупый вопрос! Разве вы не знаете? — проурчал он, мгновенно рассердившись.

— Нет. Я знаю, что она находится там, где, как говорят, и должна находиться: в часовне замка Ане. Ведь Сильви жива, не правда ли?

— Кто мог внушить вам подобную мысль?

— Прежде всего молодой маркиз д'Отанкур, который совершенно не верит в ее смерть, так как беззаветная любовь к Сильви подсказывает ему, что она не умерла.

— Какая глупость! — воскликнул герцог де Бофор, покраснев от гнева. — Этот молокосос видит сны наяву и верит в них! Ему следовало бы окунуть голову в холодную воду!

— Этот молокосос, милый мой герцог, всего на два года моложе вас, — рассмеялась Мари, — но в нравственном отношении старше вас лет на десять. Если он говорит, что любит, ему можно доверять. И, поверьте мне, он любит Сильви!

— Это безумие! Причем безумие, опасное для его разума. Разве он не может ограничиться слезами по усопшей вместо того, чтобы изливаться в глупой болтовне?

— Об этом он говорил только мне. И я не назвала бы это излияниями. Что касается опасностей этого безумия, то, по-моему, они не столь велик;;, как опасности безумия вашего.

— Разве я безумен? Поистине, мадам, вы говорите мне об этом при каждой нашей встрече, но нам следовало бы понимать, что теперь мое безумие никому навредить не способно. Особенно той, которая меня забыла!

— Постойте, друг мой! Мы перестаем понимать друг друга! Вспомните, что мы говорим не о королеве, а о Сильви. И я утверждаю, что, объявив ее умершей, вы, наверное, сделали самое важное, но, совершили при этом глупость… К тому же не одна так считаю…

Из белоснежных кружев, в которых прятались восхитительные груди, Мари извлекла письмо сломанной печатью и помахала им перед носом герцога.

— Это еще что такое? — изумленно спроси Франсуа.

— К чему терять время? Вам следовало бы спросить меня, от кого это письмо! Сейчас я скажу в ожидании, пока я вам его прочту, помучайтесь.. Но, ради Бога, сядьте! Очень тягостно смотреть как вы скачете на одной ноге, словно цапля!

Потом Мари, не дожидаясь ответа Франсу, прочла письмо, предварительно упомянув, что пришло оно из Лиона.

«Прежде чем я продолжу свой путь в город дожей, я, дорогая моя подруга, уступаю настоятельной потребности сообщить вам добрую весть, которая, быть может, покажется вам не совсем понятной, но я знаю, что вы невероятно умны и вам, конечно же, не составит труда отыскать кончик этой веревочки. Передайте этому глупцу де Б., что его протеже спрятана не совсем надежно и отнюдь не избавлена от опасности, как он считает. Кроме мук отчаяния, от которых я имел счастье спасти ее жизнь, едва не потеряв при этом свою, глупо вверять столь очаровательное существо женщине, которая, совершенно естественно, склонна его ненавидеть, ибо сама тайно влюблена в этого фанфарона…»

— Клянусь всеми чертями ада! — взревел Франсуа, снова вскочив с кресла так резко, что поскользнулся на протезе и едва не упал. — Я убью этого недоделанного аббата, как только он сунется со своей гнусной рожей во Францию…

— Значит, вы узнали себя? — прощебетала Мари с невинной улыбкой, которая окончательно вывела из себя Бофора.

— Его я тоже узнал, — прошипел он, став из красного фиолетовым. — Писать обо мне подобные гнусности способен лишь один человек: этот жалкий аббат де Гонди, дьявол бы его забрал…

— Перестаньте взывать к мессиру Сатане! Хотите знать продолжение письма?

— Если оно в том же духе…

— Нет. Дальше в нем расточаются любезности мне. Там написано, что было бы гораздо лучше призвать на помощь меня и доверить мне это дело. Там не сказано, что, наверное, еще не поздно поместить эту особу в надежный монастырь, где ее душа, чего нельзя сказать о теле, по крайней мере будет в безопасности…

— В монастырь! — взорвался на этот раз Франсуа. — Отдать мою певчую птичку в монастырь! Она задохнется там!