Король теней
Шрифт:
– Что вы об этом знаете?
Впервые Мирра Андерсон выглядит раздраженной.
«В любом случае, Санс-Солейл был клешней. Он никак не мог затеряться среди рубщиков сахарного тростника».
– Что такое коготь?
– Потомок чернокожего мужчины и мулатки. Или наоборот. Карамельная кожа, золотистые глаза. Возможно, красивый, но во времена Дювалье его очень не одобряли.
Теперь пришло время перейти к личной жизни Мирры, если она готова говорить…
Полицейский даже не успел открыть рта, как она спросила:
– Санс Солей, это тот, кого ты ищешь?
Свифт отвечает не сразу. Зелень травы, синева неба и моря переплетаются ещё теснее в этой ослепительной акварели. Эта сцена совершенно опьяняет его. Не говоря уже о тяжёлом, чувственном и восхитительном аромате гуавы. У него нет ни сил, ни времени лгать.
– Он убил в Париже?
– Да. И в других местах тоже.
– Или ?
– В Африке.
– Вы идете по его следу?
– Я его мертвец.
– Как вы думаете, он вернулся сюда, в Порт-о-Пренс?
– Не знаю. Пока что я пытаюсь узнать его получше.
Мисс Андерсон хихикает. У неё очень особенный смех. По-настоящему сдержанный, словно каждый взрыв радости был основан на личной шутке, понятной только ей.
– Ты знаешь, почему он убивает?
– Вот это я и пытаюсь выяснить. Когда у меня будет его номер телефона, я смогу его прикончить.
– Как цветок.
– Как цветок, да.
Это слово напоминает ему книгу, которую он не читал, «Богоматерь цветов» Жана Жене. Он часто пытался погрузиться в творчество этого писателя. Безуспешно. Стиль, конечно, яркий, но эти истории о якобы освященных геях-бандитах — совсем не его… Жене понравился бы «Сан-Солей».
– Знаете ли вы, что Гаспар Мвамба был болен?
– Нет. Он мертв?
– Да, он мертв.
Лучше не вдаваться в подробности.
Мисс Андерсон кивает, словно говоря: «Одним меньше». Она по-прежнему глубоко погружена в кресло, уткнувшись лицом в непослушные волосы, устремив взгляд на море. На её губах, того же цвета, что и её смуглая кожа, улыбка парит, словно морские брызги.
На этот раз он ловит тишину на лету и пользуется моментом:
Хотели бы вы рассказать о своем разводе?
Между ее бесцветными губами, с почти рассеянной чувственностью, свистит дым, как дудка.
Внезапно она искоса смотрит на него, ее черные зрачки замирают в уголках век, словно два снаряда в пушке.
– Что вы хотите знать?
– Это было в 1977 году, не так ли?
– Не помню, когда началось разбирательство. Но в 78-м нас развели.
– Вы нашли… общую почву?
«Компромисс…» — усмехается она. «Вот именно. Я взяла всё, что могла. Жорж дал мне недвижимость, чтобы я заткнулась».
С детской озорством она щиплет губы, притворяясь, что сшивает их указательным пальцем.
– Хм, хм, хм…
– Жорж Гальвани купил ваше молчание?
– Хм, хм, хм…
– Относительно его гомосексуальности?
Она переводит дыхание, преувеличенно вдыхая, затем делает долгий, протяжный вдох. С облегчением она медленно выдыхает.
– Я получил то, что хотел, включая эту недвижимость, которая, с моей точки зрения, приносит разумную прибыль.
– Поля сахарного тростника, которые я видел по дороге сюда, ваши?
«Кто же ещё?» — возразила она, выпуская в небо ещё одну струйку дыма. (Она сделала левой рукой жест, напоминающий веер.) «У меня в крови сахарный тростник».
Полицейский тоже хотел бы закурить косяк, но у него пересохло в горле, и он боялся загореться. Он выбрал лимонад.
«Хотите?» — спрашивает он, размахивая хрустальным графином.
Она не делает никаких одолжений. Он наполняет стакан и блаженно смакует ледяной глоток. Можно было бы сидеть там вечно, попивая ледяной сок и любуясь серебристыми волнами залива Порт-о-Пренса…
Хорошо, еще один прямой вопрос:
– Вы бы сказали, что ваш брак потерпел фиаско?
Опаловый голос повышается, с легким смехом внутри, затем понижается на октаву:
– Благодаря фильму Жорж влюбился в меня. Благодаря моим снам я видела его своим прекрасным принцем. Мы любили друг друга, да, но никогда одновременно.
«Из-за его гомосексуальности?» — настаивает Свифт.
Губы женщины сжались до предела. Было очевидно, что даже сейчас это воспоминание причиняет ей боль. Настоящее предательство. Как будто у неё украли землю, отобрали имущество.
– Хочешь узнать, были ли у него любовницы?
– Да.
– Нет, пока нет…
Мирра Андерсон делает усталый жест, затем, положив обе руки на красное одеяло, шепчет:
– Да помилует Господь его душу… Он бежал от меня, – заключила она, – и, убегая от меня, он нашел себя… Больше нечего сказать.
Свифт опускает глаза и смотрит на тёмные руки на красном одеяле. Эта простая деталь, без всякой причины, напоминает ей о чём-то другом.
«Мне сказали, что ты заболел…» — услышал он свой шепот.
– Ну и что?
Он думает о безудержных сексуальных связях этой женщины, о годах ее разврата в стране, где появился вирус.
– У тебя нет…
– СПИД? Нет, ничего общего. У меня генетическое заболевание – системная склеродермия. Вы с этим знакомы?
– Нет.
– Это просто ужасно. Поражает ткани органов и вызывает нарушение кровообращения. Кожа становится деревянной, а конечности, плохо снабжаемые кровью, начинают гнить, причиняя невыносимую боль.
Свифт чувствует себя неловко. Он спрашивает довольно глупо:
– Э-э… ты чувствуешь себя лучше?
– И на то есть веская причина.
Женщина жестом приподнимает одеяло. Обе её ноги оторваны чуть выше колена.
– Гангрена, мой мальчик. Нужно было что-то делать.
Только тогда Свифт осознаёт, что то, что он с самого начала принял за кресло-качалку, на самом деле инвалидное. Невозможно оторвать взгляд от этих двух обрубков, обтянутых какими-то чёрными чулками, с укороченными бёдрами, ужасающими, обрекающими прекрасную Мирру, существо чистой чувственности, на одиночество, напоминающее морское кладбище.