Чтение онлайн

Когда все было принесено, Зубей изящным щелчком мизинца подтолкнул коробку папирос Андрею.

— Привыкай к красивой жизни, малыш! Дарю!

Подняли рюмки с водкой. Хотя по этой части у Короля почти не было практики, но под взглядом Зубея выпил, почти не морщась. Зубей был доволен.

Прошло около часа.

Зубей, взявший для себя еще водки, осоловел. Шея его покраснела, а длинное, словно лошадиное, лицо как будто еще более вытянулось. У Андрея голова сделалась тяжелой, непослушной. Он с трудом удерживал веки, чтобы не закрыть глаза и не уснуть. Будто откуда-то издали доносился голос Зубея:

— Ты меня держись, малыш. Не пропадешь. Ну, кому ты, сирота, нужен? Отца нет, мать неродная. Только мне одному и нужен. А со мной не пропадешь, я тебя человеком сделаю. Токарь, слесарь — к черту! Это для дураков. Настоящим жиганом сделаю. На золотой посуде будешь кушать, в лучшие рестораны ходить. Не жизнь — сказка! Я это сделаю. Потому что в этом вот шарике (Зубей постучал себя по голове) помещаются мозги высокого качества. Ясно? Высокого качества! — И уже у самого своего уха Андрей услышал свистящий шепот: — Я такое, малыш, разнюхал дельце, что если мы его обтяпаем, то при большущих деньгах будем. Только об этом — молчок! Ни звука! А то… — Зубей растопырил костлявые пальцы, медленно сжал их в кулак и угрожающе добавил: — И все! Спета твоя песенка. А как же, мы теперь одной веревочкой связаны. Понял?.. Слышишь меня?.. Да ты что, спишь?

Зубей сильно толкнул Андрея в плечо.

— Я нет… не сплю, — встрепенулся Андрей.

— Раскис! Теленок! А ну, убирайся к дьяволу!

Андрей испуганно сжался.

— Проваливай! — приказал Зубей. Потом посмотрел на часы и более миролюбивым тоном добавил: — Иди. Мне еще кое с кем встретиться надо… Когда понадобишься — позову.

Соседка

Солнца было два. Одно — в небе, жаркое и ослепительное, клонившееся к закату, другое — полыхало огнем в окне четвертого этажа. А рядом, как раз возле этого отраженного солнца, было окно квартиры, где жил Андрей. По распахнутым рамам он понял: мать уже пришла с работы. Домой идти не хотелось. Но и во дворе — ничего интересного. В ящике с песком копошатся детишки — строят крепости и туннели, делают песочные пироги. Андрей приоткрыл рот, собираясь зевнуть, как вдруг за длинными, низко опущенными ветвями ивы заметил желтое платье. Андрей сделал несколько робких шагов вперед. Да, под ивой, на скамейке, с книгой в руках сидела Евгения Константиновна.

Странное, какое-то благоговейное чувство испытывал Андрей, когда видел Евгению Константиновну. Живут они по соседству. На лестничной площадке четвертого этажа дверь его квартиры — прямо, а слева — дверь квартиры Евгении Константиновны с белой пуговкой электрического звонка и тусклой медной пластинкой с надписью: «П. К. Роговин». И окна рядом. Только у Евгении Константиновны не два окна, а три, и еще маленький балкон, где стоит потемневшее от пыли и дождей плетеное кресло и в длинных узких ящиках растут голубые анютины глазки, красная гвоздика и душистые белые левкои.

По утрам Евгения Константиновна, в шелковом халатике, с распущенными до плеч золотистыми волосами, выходит на балкон и поливает из эмалированного чайника цветы. Андрей любит смотреть, как она поливает цветы. Чтобы не пропустить этой минуты, он то и дело высовывается в окно. На его робкое «Здравствуйте!» она отвечает белозубой улыбкой и приятным голосом говорит:

— Доброе утро, Андрюша!

Евгении Константиновне — двадцать семь лет. Она живет вдвоем с мужем, Роговиным, — ведущим инженером какого-то завода. Кажется, они не очень ладят. Однажды, сидя у окошка, Андрей слышал, как она разозлилась на что-то и крикнула мужу:

— Я отдала тебе пять лучших лет жизни! Ты запер меня в этих стенах!

Андрей удивился: никто ее не запирает. Пожалуйста, ходи куда угодно. Делай что хочешь. Целый день одна. И хотя он тогда не поверил ей, но с тех пор почему-то жалеет Евгению Константиновну, а ее мужа почти ненавидит.

Между прочим, это от Евгении Константиновны три года назад он впервые узнал, что его мать Ирина Федоровна — не родная ему.

Неизвестно, зачем она тогда сказала об этом. Лучше бы он ничего не знал. Как раз с тех пор начались всякие неприятности, и он, как часто говорит мать, «совсем отбился от рук». В пятом классе остался на второй год… Да, не надо было Евгении Константиновне говорить об этом. А она сказала. Это в воскресенье было. Он спускался по лестнице злющий-презлющий. Накануне получил двойку по русскому языку, и мать потребовала: если он самостоятельно, без нее, ленится готовить уроки, то пусть сидит и делает домашнее задание в выходной день. Он пообещал сделать. Да только пообещал: как завалился с интересной книжкой на диван, так до обеда и не оторвался. В обед мать попросила показать, как выполнил задание. Он махнул рукой: дескать, не успел приготовить, вечером сделает. А сейчас ему некогда пойдет в кино, потому что договорился с ребятами идти смотреть новый фильм. Ирина Федоровна рассердилась:

— Денег не получишь! Сиди и делай уроки!

Он стал уговаривать ее. Она — на своем: садись за уроки! Ну и он рассердился — схватил шапку и хлопнул дверью. Спускается по лестнице, а навстречу — Евгения Константиновна. Остановила его и спрашивает:

— Ты чего такой бука?

Андрей хотел пройти мимо, а она — опять, ласково так, участливо:

— Обидел кто-нибудь?

Тогда и сказал, что собрался идти с ребятами в кино, а мать денег не дает. Она раскрыла черную замшевую сумочку и вынула две монетки.

— Хватит?

Он начал было отнекиваться, а она улыбнулась, подморгнула большими своими глазами с бархатными ресницами и сунула деньги в его карман.

— Глупышка. От денег не надо отказываться.

— Спасибо, — покраснев, пробормотал Андрей.

Она потрепала надушенными пальцами его по щеке и добавила:

— А на мать не обижайся. Что от нее требовать! Если бы родная была…

Андрей глаза вытаращил.

— А ты разве не знал? Бедненький. Да, сиротка ты. Она взяла тебя в Доме ребенка еще совсем маленьким. Ты, разумеется, не можешь помнить…

В этой неожиданно открывшейся новости его больше всего поразило и обидело то, что он ничего не знал о своем прошлом, что мать все эти годы скрывала от него правду. Переживая и мучаясь в одиночку, он несколько дней не говорил матери об этом ни слова, ни о чем не спрашивал. Но стал груб с ней, нарочно не выполнял никаких ее просьб. Ирина Федоровна не могла понять, что с ним творится. Начинала ругать — он становился еще грубей. Пробовала подойти с лаской — он лишь пренебрежительно усмехался. А когда однажды, вконец выведенная из себя, она за что-то начала отчитывать его, он зло оборвал:

— Не кричи на меня! Не имеешь права! Ты мне вовсе не мать!

Это будто громом сразило Ирину Федоровну. На неделю слегла в постель. А он с тех пор «отбился от рук».

Зато с Евгенией Константиновной, наоборот, подружился. При встречах она улыбалась ему, а по утрам, поливая на балконе цветы, приветливо говорила: «Доброе утро!» Иногда приглашала даже к себе. У них в квартире хорошо. Красивая мебель, ковры, телевизор, радиола, много разных книг и журналов. Бывало, она угощала его фруктами, а иной раз, выходя из спальни в новом платье, говорила, словно рассуждая сама с собой:

— Вы, дети, очень непосредственны и почти никогда не кривите душой… Скажи, Андрюша, тебе нравится это платье?

Все ее платья казались Андрею чудесными.

…И вот сейчас, увидев Евгению Константиновну, сидевшую под ивой, Андрей медленно направился по дорожке к тому месту, где она могла бы его сразу же заметить. Ему очень хотелось, чтобы она взглянула на него, улыбнулась, как обычно, может быть, даже подозвала бы к себе — посидеть рядышком.

Наконец, перевертывая страницу, она подняла голову и действительно увидела Андрея. Но не улыбнулась, как он ожидал, не кивнула, не подозвала к себе. Она просто скользнула по нему равнодушным взглядом и опять склонилась над книгой.