Чтение онлайн

— Вы метите высоко. Многого хотите. Быть может, слишком многого…

Она улыбнулась, уверенная в себе, радуясь одержанной победе.

— Но ведь ваш колокол на одной из самых высоких колоколен. И тоже великий из великих. Потому что он иод стать делам своего короля.

Не желая терять времени понапрасну, Бона на другой же день вызвала к себе епископа Мендзылеского.

— Вы, ваше преосвященство, знаете литовские нравы и обычаи. Ведь это вас посылал недавно его величество в Вильну мирить поссорившихся вельмож — Ежи Радзивилла с воеводой Гаштольдом?

Мендзылеский неохотно ответил:

— Миссия моя не была выполнена полностью, их вражда и по сей день — тяжкое бремя для Великого княжества Литовского.

— Канцлер Алифио говорил мне, что с недавнего времени Гаштольд воспылал ненавистью также к гетману Острожскому?

— Я слышал такие речи. Может быть, ненависть его продиктована завистью? Ведь король очень почитает гетмана. Да и то сказать: гетман — полководец знаменитый, победитель московского войска под Оршей.

— Ненависть разделяет людей, — согласилась Бона. — Но ваше дело примирить и объединить всех этих вельмож.

— Против кого же? — не понимал он.

— Ох, хотя бы против панов польских. Прошу вас, не удивляйтесь. Не надолго. На какое-то время… Повод всегда найдется. Прежде всего — Краков. Неужто шляхта Малой Польши, желающая присоединения Лихвы, не смотрит косо на всех этих восточных князей и бояр? А что, ежели Великое княжество Литовское отплатит им той же монетой?

— Его величество никогда не допустит… Бона прервала его сердито.

— Я знаю, знаю. Король осторожен. Предусмотрителен. Взвешивает каждое слово. Но на этот раз, синьор епископ, вы можете действовать свободно. Великокняжеский трон для королевича Августа мы добудем с его согласия.

Мендзылеский после долгих размышлений и колебаний сказал:

— Опасная игра. И нелегкая.

— Но отказываться от нее нельзя. Все надо порешить, пока у нас перемирие с крестоносцами и на восточных границах спокойно. Должно быть, войска хана Гирея нанесли сильный урон князю Василию?

— Просит перемирия с Речью Посполитой.

— Стало быть, впереди у нас несколько мирных лет. Бесценных лет, мы можем полностью посвятить их Августу, хлопотам за великокняжеский престол… Не мешкая поезжайте в Литву… Там, на месте, вы увидите яснее, кого следует поссорить, а кого помирить. А кого-то, быть может, и… купить.

Мендзылеский возмутился, даже помрачнел.

— Но, ваше величество…

Она поняла, что промахнулась, что святой отец и слышать не хочет о подкупах.

— Впрочем, этим займется канцлер Алифио, который поедет с вами, — поспешно добавила она. — Дай вам бог вернуться с добрыми новостями. И рresto! Рresto!

На вавельском дворе стояли четырехконные повозки, а королевские слуги тащили туда всевозможные тюки, оружие, охотничье снаряжение, гобелены. Вокруг повозок вертелся Станьчик, пока не наткнулся на Паппакоду, который как раз разговаривал с всадником из эскорта.

— Как долго будете добираться до Вильны?

— Недели три, если все пойдет хорошо, — отвечал за него возница.

— Езжайте осторожно. В сундуках много всякого добра.

— Серебряных ожерелий, кубков, платьев, расшитых серебром, — подхватил Станьчик. — Санта Мадонна! И все это для кого? Неужто для литовских панов?

— А вам что за дело? Я ничего об этом не знаю.

— То есть как это? Ваша милость не поедет вместе с синьором Алифио? — усомнился шут.

— Нет. Довольно и того, что каменецкий епископ уже там.

— Мендзылеский? — удивился Станьчик. — Теперь и я скажу — ничего об этом не знаю и не слыхивал. Но скоро услышу. Как только король наш вернется с сейма, из Петрокова.

— То ли услышите, то ли нет, потому что его величество король тоже двинется в Литву. Грузите повозки! Да поживее! — резко оборвал разговор Паппакода.

Станьчик прищурил глаз и состроил смешную гримасу.

— Хотел бы я знать: поползет ли за ним следом итальянский дракон? Бог ты мой! С той поры, как он у нас поселился, я вместо того, чтобы просвещать невежд, занимаюсь разгадыванием загадок. А они сыплются одна за другой. И все! Поистине над Вавелем собрались тучи. Средь бела дня свет застят…

Мендзылеский столь хорошо знал состояние умов в Литве, раздираемой борьбой между родами Гаштольдов и Радзивиллов, что долгое время, беседуя с нужными людьми, королевскими чиновниками, старался все прояснить доподлинно и обдумывал каждый шаг. Вскоре после приезда канцлера Алифио он наконец все же решился вступить в переговоры с виленским воеводой Ольбрахтом Гаштольдом. Изъявив беспокойство, что вражда его с Радзивиллами может привести и к настоящим битвам, он не забыл сказать и о доброжелательности королевы, которая в этих спорах на стороне Гаштольда.

— Более того, скажу вам, ваша милость, — добавил он. — Ее величество видит в вас, воевода, единственного достойного кандидата на не занятое ныне место канцлера Великого княжества Литовского.

— Весьма рад это слышать, — склонил голову старый вельможа, — а то ведь Радзивиллы сеют среди шляхты смуту, твердят, что я желаю самовольно захватить в Литве власть. Сочиняют, будто я крестьян своих тираню, будто в моих владениях их стоны да мольбы о возмездии возносятся к небу.

Болтают и такое, а тем временем Ежи Радзивилл втихую прибирает одно королевское имение за другим. Король огорчен, что его земли в княжестве нашем не дают казне никакого дохода? Какой же может быть доход, если канцлером был недавно почивший в бозе отец и дядюшка всех этих Радзивиллов? Безнаказанных грабителей?

— Но если бы, — осторожно начал Мендзылеский, — если бы Литва обрела в королевском сыне Августе своего князя, а вы, ваша милость, согласились стать канцлером…

— Я говорил уже вашему преосвященству и прибывшему сюда канцлеру ее величества: если бы вы даже заручились поддержкой моей и других вельмож для возведения королевича Августа на великокняжеский трон, все равно гетман Острожский и Радзивиллы будут противиться этому.

— Но за великокняжеский престол для Королевича Сигизмунда Августа ратует и епископ виленский, князь Ян.

Гаштольд скривился, словно бы вместо вина ему поднесли кубок с уксусом.

— Гм! — пробурчал он. — Внебрачный сын короля! Как ему не поддержать родного отца и единокровного брата? Но этого мало! Здесь надобно иное творило, здесь нужна мысль, которая объединила бы всех. Вокруг меня — литовского канцлера; и больше чем мысль, — нужна надежда.

— А что может быть такою надеждой? — спросил Алифио.

— Ну что же… При великом Витовте ею было самостоятельное княжество Литовское.

— Ваша милость!.. — нахмурился Мендзылеский.