Чтение онлайн

Где-то после полуночи к королеве подбежала Беата Косцелецкая, порозовевшая, смущенная:

— Государыня, молодой князь Острожский ни на шаг не отходит от меня. О годах спрашивал, и я ему солгала…

— Он посмел тебя об этом спросить? — насупила брови Бона.

— Да, потому что он… Он говорит, что светлейшая госпожа обещала когда-то его батюшке дать ему в жены самую красивую из своих девушек и что именно я…

Ага, стало быть, слова юной королевской супруги, сказанные когда-то Константину Острожскому на пиру в Моравице, у Тенчинских, запали славному воителю в душу? И кто знает, может, юный Илья и не ошибается, говоря, что получит когда-нибудь руку самой красивой девушки ее двора — Беаты Косцелецкой…

Сразу же после возвращения из Виснича королева углубилась в просмотр давних пожалований и счетов, которые доставил ей Паппакода. Она решила, что, поскольку не в состоянии заполнить пустую казну, а платить налоги никто не хочет, не лучше ли заняться обеспечением династического фонда, иными словами, заполнить собственную сокровищницу, предназначенную для Ягеллонов, для Августа. За внесенное приданое ей достались большие земельные наделы в Короне, неизмеримо большие — в Литве и на Литовской Руси, теперь она хотела выкупить все королевские поместья из рук магнатов. Еще до коронации сына ей удалось откупить земли у Тенчинских, а также выплатить львовские пошлины, а сейчас она намеревалась свершить на своих землях то, чего не удалось сделать подскарбиям королевским за все время правления Александра и Сигизмунда. Однако, дабы не допустить обмана и приглядеться поближе к хозяйствованию управляющих, ей следовало навестить свои восточные владения.

Король не противился этой поездке, но и не одобрял ее. Ему не хотелось осложнять отношения с вельможами, которые не желали признавать каких-либо «принудительных взысканий» с поместий, к тому же производимых женщиной, пусть даже самой королевой. Поэтому король был несколько захвачен врасплох ее неожиданным отъездом, тщательно скрываемым от сенаторов, послов и даже от двора. И когда в один прекрасный день Бона, уже в дорожной одежде, вошла в покои Сигизмунда, он только нахмурился, не выразив, впрочем, ни единого слова порицания. Однако она почувствовала неудовольствие мужа и, кладя руку на его плечо, сказала:

— Я не хочу расставаться с вами, видя вас таким мрачным, безмолвным. Вы не одобряете эту поездку?

— Нет, почему же? — отвечал король холодно. — Она давно была в ваших помыслах.

— В наших, — поправила Бона. — Не только в моих. Вы говорили об этом давным-давно.

Намеренья Василия не ясны нам, к восточной границе стоит приглядеться поближе. Да и татары… Мне объясняли, что их орды не могли бы нанести нам такого урона, если бы переправы на нижнем Днепре постоянно охранялись конницей и пехотой. Король нахмурил брови.

— Объясняли? Кто же это?

— Разве это неправда? — спросила она с любопытством.

— Конечно, правда. Только как получить на это согласие литвинов.? И кто будет платить жалованье наемным войскам? Ведь по доброй воле ни литовская, ни русская шляхта не пойдет стеречь переправы и броды.

— Но можно построить пограничные крепости, сторожевые замки…

— А где взять деньги? — спросил он, уже теряя терпение. — Вы же сами сетовали, что казна пуста.

— Сейчас, когда Август стал вашим законным наследником, не буду сетовать. Займусь подсчетом золота в его и вашей казне.

— Ах, вот что. Но вы же хотели. Отдохнуть, поохотиться после тягот коронации, переговоров, сеймовых споров…

— Отдохну, попозже, — ответила Бона. — Впрочем… Надеюсь, что вскоре, уладив срочные дела, вы тоже прибудете в Вильну.

Он поднял голову и внимательно поглядел на нее.

— Вам этого хочется, правда? — спросил он. Королева смутилась, кровь прилила к ее лицу.

— Ваше величество… — шепнула она.

— Не такого ответа я жду, — настаивал король.

— О боже! Что я могу сказать? Объяснить? Вы ведь не доверяете мне в последнее время.

— Быть может, беспричинно? — спросил он.

— Ну конечно же, без всяких к тому оснований! Вы всегда далеко, в походах, и мы отвыкли друг от друга. Мыслим не так согласно, как в первые годы…

— О да! — признал он с горечью.

— Санта Мадонна! — вспылила она. — Но это же вы, а не я поставили в конце концов на своем. И с инкорпорацией Мазовии, и с наследством Людвика. По вашей воле я не присутствовала ни на похоронах Януша, чтобы положить конец неприятным для меня сплетням, ни на поспешном, тайном погребении маленького Ольбрахта.

— Не простили вы мне этого. До сих пор… — вздохнул он.

— Я мать. Имею право распоряжаться судьбой моих детей?

— Даже умерших? — спросил он.

— Я так тяжко и долго хворала в Неполомицах… — помолчав, сказала Бона.

— Все несчастья пошли от той болезни, — согласился король.

— Но в этом никто не виноват.

— Пусть будет так.

— Разве я часто жаловалась на то, что в трудные часы, даже во время родов, была предоставлена себе? Одна, всегда одна в этом холодном замке, в окружении неприязненных придворных, медлительных слуг и вельмож-интриганов…

— Неужто вы так беззащитны? — усомнился он.

— Ага, вы думаете о зубах дракона? — вспылила она. — Вы тоже? Ваша супруга слишком властолюбива? О боже! Да кто же вам мешал взять все в свои руки? Не только воевать, но и больше заботиться — я уж не говорю обо мне — о благе династии? О возвращении присвоенных или украденных у казны земель? О будущем дочерей и сына?

— Вашего сына, — буркнул он. — Его воспитываете вы и ваш италиец.

— Санта Мадонна! Опять о том же! Опять об этом! Но кто может запретить вам, монарху, чаще с ним видеться7 В Литве было бы довольно времени, чтобы поразмыслить и об этом.

— Разумеется, ни в чем вам не переча, — съязвил он.

— Ах! — вздохнула Бона. — Я знаю одно: я — женщина, и чувствую себя такой усталой…

— Я постараюсь приехать, — сказал король, помолчав.

— Как скоро? Король не ответил.

— Почему вы молчите? — воскликнула она с жаром. — Раньше все было совсем, совсем иначе… Вы тоже хотите отдохнуть? От меня? Санта Мадонна! Я сержусь. Я могу накричать! Но я ничего не скрываю. А вы смотрите на меня и молчите, всегда молчите! Я предпочла бы гнев, несправедливые упреки — их я могла бы по крайней мере отвести. Все, только не эту снисходительность. Не это каменное упорство, о которое я спотыкаюсь и которого не в состоянии преодолеть. Никогда! Никогда!

Он молчал по-прежнему, но уже не смотрел на нее. Тогда она заговорила немного спокойнее:

— Очень жаль. Мне остается только одно: ра21епга 1 ре-гапга. Мы будем ждать вас с надеждой, с тоскою. Я и Август и весь двор наш.

Она подошла к нему, протянув обе руки для пожатия и поцелуя, но он неожиданно привлек ее к себе. Из духа противоречия, о чем она, впрочем, тут же и пожалела, Бона попыталась отстраниться, и уста короля едва коснулись ее щеки. Он тотчас же отпустил ее, и они некоторое время молча стояли друг против друга.