Чтение онлайн

Боль пронзила виски.

Двор расплылся перед глазами.

Время споткнулось и остановилось.

Жгучий жар объял меня, швырнув в нос тошнотворный запах пепла. В тумане надвигающегося горячечного бреда я крепко зажмурился, но это лишь усилило эхо, рвущееся из черной расселины моего рассудка: «Элрик… О, где мой возлюбленный Элрик?»

Я заморгал, изгоняя накрывшую разум пелену, – и обнаружил прямо перед собой свою жену, источник моих мучений. Она не могла любить меня?..

Что ж, пускай тогда будет ненависть.

– Моя бедная жена осталась без словечка похвалы, даже после того, как приняла меня так глубоко. – Кончиками пальцев я пригладил черные перья, напомнив себе о ее ранах, которые скрывало платье. – Не получила ни единой ласки. Я даже не коснулся ее уха. Даже не пробормотал: «М-м-м, моя любовь, как хорош твой умелый ротик».

Я столько всего давал ей, добровольно и щедро, хлопотал над ней часами, уделял ей все свое внимание, никогда не оставлял неудовлетворенной. Ласкал. Хвалил. Дарил подарки. И ни разу она не ощутила признательности.

Ничего я ей больше не предложу. Никогда.

Никогда не возвышу над другими подлыми тварями ее породы. Да кто она такая? Только лишь плоть и кости, которыми я правлю, которые использую как пожелаю, любыми извращенными способами.

– Я больше не узнаю тебя, – в ее глазах заблестели слезы – должно быть, последние. – Все, что говорила тебе, я считала правдой.

Мышцы мои напряглись.

Как мне хотелось поверить ей.

Вот она стоит здесь, моя законная жена, с выпирающими от недостатка пищи ребрами и новым шрамом через всю щеку. Не говоря уже о том, что она всецело, абсолютно мертва…

Избитое тело кричало о пережитых ею трудностях, и это нельзя игнорировать. Падение с лошади – вполне правдоподобно, как и история об умирающем отце, поскольку она уже упоминала об этом раньше, как и отсутствие денег.

Но объяснения для ее радости по-прежнему нет.

Радости, которой я никогда не наполнял ее.

– Веками я странствовал по землям смертных и знаком как с их многочисленными тяготами, так и с их тяжелыми кулаками, хотя и не попадал в такое ужасное положение, как ты, – сказал я. – Ох, маленькая, я испытывал огромный соблазн обуздать свой гнев, свое неверие, свою жгучую ревность к тому смертному, чье имя повторялось в твоих мыслях.

Да, испытывал – до тех пор, пока она не упомянула о ребенке.

Остатки ярости забурлили в моих венах, распаляя кровь – настолько, что ее мертвое тело бездумно качнулось ко мне. Но это лишь разозлило меня еще больше. Эта ее тяга к моему теплу, которой она не может противиться, не более искренна, чем все, что было прежде.

Однако…

Есть еще и долг.

И я буду пользоваться этим, пока холод не станет для нее неизбежностью, с которой нужно смириться. Да, моя маленькая узнает, каково это – хотеть чего-то, отчаянно желать… и быть отвергнутой.

Она на миг зажмурилась, не давая пролиться бесценным ныне слезам.

– Не было никакого другого мужчины.

Лгунья.

Лгунья!

Я сжал кулаки. Разум вновь затуманился. Мне уже доводилось страдать от лживых речей женщины – потому что я не понимал, какую власть они могут иметь над любым мужчиной, будь то смертный или бог.

И все же в бешенство меня приводила не физическая измена. Плоть и кости не хранят ни памяти, ни любви. А вот разум хранит – порождая разобщение там, где моя сила не способна ничего соединить. Почему она так противилась мне? Разве я не пытался угодить ей?

– Послушай, Аделаида. Испытывая трудности, ты могла сколько угодно распутничать по пути к Бледному двору, я бы не осудил. – Я запустил пальцы под ее тяжелые волосы и сжал их покрепче – в первую очередь для того, чтобы оправдать прикосновение. – Не заблуждайся, я все равно убил бы любого, кто прикасался к тому, что принадлежит мне. И простил бы тебя, если бы при этом ты сдержала свою клятву, потому что я высоко ценил твою чистосердечность. А вот нечестности я простить не могу. Не могу простить то, что другой пробудил в тебе чувства, какие не смог пробудить я, и то, что ты пыталась скрыть это самой отвратительной ложью.

– Если ты думаешь, что мне нечего было делать, кроме как улыбаться другим мужчинам с этой моей распоротой щекой, – процедила она сквозь стиснутые зубы, – то ты сумасшедший.

Мой взгляд скользнул по ее губам.

Что ж, вероятно, так и есть.

Иначе почему мне хочется поцеловать ее? Заключить в объятия эту женщину, о которой я так заботился – возможно, больше, чем мне самому хотелось бы признать.

– Кто бы не сошел с ума, две недели проведя в неугасающем пламени? – Я притянул ее ближе, мучая ее, мучая себя, мучая нас обоих. – Я истекал кровью, как ты. Мне было больно, как тебе. Единственная разница в том, что я не мог умереть. Честно говоря, маленькая, это не пошло на пользу моему разуму.

Грудь ее расширилась при очередном ненужном ей вдохе. Над ключицей по-прежнему темнели вены, полные лишенной кислорода стоячей крови.

– Несомненно, потому что говоришь ты как псих.

– Да, маленькая, я полный псих. – Я потянул жену за волосы так, что голова ее запрокинулась, и наклонился к ней, замерев в дюйме от ее губ. Ох, как же не терпелось раствориться в ее поцелуе, в том фальшивом покое, который он обещал. – Почти две недели единственным, что удерживало мой рассудок от помутнения, была мысль о том, что ты ждешь меня. Две недели, маленькая. Две недели, а ты совсем не приблизилась к Бледному двору, зато безмерно радовалась чему-то, о чем мне не рассказываешь!

Дерзкая маленькая упрямица. Ада оторвалась от меня, наказывая нас обоих.

– Я радовалась ребенку!

Праведный гнев объял меня, и кровь закипела в жилах.

– О да, ребенку. Ребенку!

От моего крика под потолком заметалось эхо и застонали вплетенные в трон трупы – как будто я спрашивал их мнение! Приглушенное кряхтение лорда Тарнема стучало в моих висках – вместе с жестокой ложью моей жены, и исступление вновь спутало мне мысли.

Я нездоров.

Еще недостаточно оправился.

– Тихо! – рявкнул я.

Глаза Ады заметались между умолкшим троном и мной, но в конце концов остановились на мне. В них снова горел гнев:

– Если оказалось, что я вовсе не беременна, еще не значит, будто я сама не считала себя…

Рука моя взметнулась сама собой. Ох, и велико было искушение вновь запечатать ей рот куском кожи. Только ведь она опять сорвет заплату, потому что моя жена хоть и умерла, но не стала от этого покорной. Однако само мое движение заставило ее замолчать. Только вот, к несчастью, это не убрало щемящей боли в моей груди, порожденной ее словами.