Чтение онлайн

Как и в замке Пиля, в Осборне были предусмотрены ванные комнаты и ватерклозеты. Отдельные покои были выделены герцогине Кентской, а целое крыло отведено придворным дамам. Королевскую спальню обили узорчатой тканью и обставили мебелью красного дерева. Одну из стен целиком закрывал огромный шкаф. А за задней дверью скрывалось то, что королева стыдливо называла своим «уголком». Свою первую ночь в новом замке они провели 15 сентября 1846 года. Детские комнаты располагались там над покоями родителей. Гувернантка детей леди Литтлтон на следующий день сделала такую запись: «Никто не страдал от запаха краски и не подхватил насморка, после ужина мы пили за здоровье королевы, а принц для нас пел». Перед тем как войти в новый дом, одна из фрейлин по обычаю кинула на счастье башмачок. А Альберт, дабы освятить это семейное гнездышко, прочел две строфы из Лютера.

Всюду здесь Альберт невольно находил сходство с другими, более известными местами. Парк, полого спускающийся к частному пляжу, и вид на Те-Солент, усеянный белыми парусами, напоминал ему Неаполитанский залив, на берегу которого он побывал вместе со Штокмаром как раз накануне свадьбы. Он задумал построить башенку и террасу в итальянском стиле с широкими лестницами и бассейнами, украшенную статуями флорентийских львов, копии которых были заказаны на одном английском заводе. А ставший советником принца по художественной части профессор Людвиг Грюнер, с которым они познакомились в Риме, сделал для него эскизы декоративных бассейнов наподобие тех, что были во дворце Медичи.

Итальянские художники не приезжали в Англию. Альберт обошелся без них, оформив интерьеры замка на свой вкус. Орнамент из позолоченных гипсовых ракушек украсили длинные галереи. Над дверными проемами переплелись буквы «V» и «А». Для малой гостиной королевы, в которой она давала аудиенции, принц заказал в Германии огромную люстру в розово-зеленых тонах, увитую искусственными вьюнками, своим рисунком она напоминала ему обои в его комнате в родном Розенау. В нишах, выкрашенных в голубой цвет ордена Подвязки, были установлены бюсты дядюшек Виктории. В память о бале-маскараде здесь же стояли статуи самого Альберта в образе Эдуарда III и Виктории в образе королевы Филиппы. Еще одна статуя представляла принца в виде римского воина.

С террасы замка Альберт наблюдал за маневрами королевского флота. Виктория тут же нежилась на солнышке в шезлонге. Он насвистывал, подражая пению соловья. Позже королева признается: «С тех пор как только я слышу соловья, то сразу же вспоминаю о своем горячо любимом муже».

Детям была предоставлена в Осборне полная свобода, и они бегали по окрестным лесам, как когда-то Альберт и его брат бегали со своим воспитателем в Розенау. Они собирали землянику и ежевику. Рвали гиацинты и нарциссы, из которых делали букеты для своей мамочки. Принц учил их плавать и запускать бумажных змеев. У каждого из детей было нежное домашнее прозвище: старшая дочь Вики, очень смышленая девочка, была любимицей отца. Берти слегка заикался, и сестра дразнила его за это. Алису за ее пухлость прозвали Фатимой. Младший, Альфред, стал Аффи.

Доктор Кларк приехал сюда проверить чистоту воздуха и остался ею вполне доволен. Солнце и мягкий климат Осборна должны были пойти на пользу всей семье: здоровью детей, нервам Виктории и желудку Альберта. В Букингемском дворце принц постоянно жаловался на зловонную канализацию, из-за которой воздух во дворце был тяжелым и вызывал у него сонливость. Каждая новая беременность сопровождалась у королевы хронической депрессией, которая в столице обострялась. «Дождливым воскресным днем Лондон с его туманом, закрытыми лавками и почти безлюдными улицами похож на благопристойное кладбище огромных размеров», — писал Тэн.

Виктория любила оптимистические проповеди и никогда не предавалась традиционному воскресному отдыху. Всю свою жизнь она будет по воскресеньям совершать путешествия, идя наперекор церковным канонам. Она хотела, чтобы ее дети в этот день отдыхали от учебы и развлекались. История Ирландии, которую она изучала с Лецен, и те жестокости, которым английские пуритане подвергали там католиков, подвигли ее к терпимости: «Я краснею за ту религию, что мы исповедуем, когда вижу, как она несправедлива и до какой степени лишена милосердия».

В последнее время эта многострадальная Ирландия вновь начала поднимать голову и сплачиваться вокруг своего католического лидера Даниела О’Коннела. «Это человек высокого роста, крепкого сложения и ничем не примечательной наружности. У него некрасивое лицо, все изборожденное морщинами, красное и прыщеватое, костюм на нем под стать ему самому. Он носит парик и широкополую шляпу. Но стоит ему возвысить свой голос в защиту народа или заговорить о своей вере в Бога, как он преображается, становится притягательным и величественным, приводит в трепет угнетателей, его слова проникают в душу, вызывая одновременно слезы, гнев, энтузиазм и мятежность», — писала Флора Тристан. Эта писательница, придерживавшаяся социалистических взглядов, добавляла: «Если бы королева Виктория смогла опереться на такую мощную силу, если бы, невзирая на религиозные различия, связала братскими узами пролетариев трех королевств: Англии, Ирландии и Шотландии, она бы за несколько лет завершила то, чего Людовик XI не смог сделать за все свое царствование, и ее освобожденный народ восславил бы ее».

Но основная масса англичан, шедших за своими пасторами, считала папизм своим исконным врагом. Британская нация формировалась на фоне постоянных религиозных войн. В конце XVII века в английский язык вошли слова «тори» и «виги»: первое происходило от презрительного прозвища ирландских католиков, второе — шотландских пресвитериан. Католиков испокон веку не принимали в Оксфордский и Кембриджский университеты [40] . Они получили право голоса лишь в 1829 году, когда на историческом заседании парламента был принят «Emancipation Bill» [41] , что тогдашний премьер-министр Веллингтон назвал «революцией».

О’Коннел был первым ирландцем, избранным в палату общин. Он отказался произносить традиционную клятву депутатов, согласно которой они брали на себя обязательство защищать англиканскую церковь. В своих речах он отказывал англичанам, происходившим от саксов, «этих неотесанных дикарей», в праве что-либо диктовать ирландцам с их высокоразвитой кельтской культурой. Своим зычным голосом этот блистательный трибун требовал для Ирландии независимого парламента, дабы обеспечить католикам равноправное политическое представительство в высшем органе власти. В шестьдесят девять лет он выступал в Дублине под открытым небом на митингах, собиравших до трехсот тысяч человек, выступал на глазах английской полиции, бросая вызов правительству: «Ну же, хватайте меня, если посмеете, и тащите в суд!»

На 8 октября 1843 года был назначен грандиозный митинг. Накануне Пиль запретил его проведение. О’Коннел пошел навстречу толпе, чтобы убедить людей разойтись. Он не хотел, чтобы пролилась ирландская кровь. Спустя неделю его вызвали в суд по обвинению в организации заговора против верховной власти королевы и 30 мая 1844 года присудили год тюрьмы. В день его заключения под стражу он обратился ко всем ирландцам с призывом сохранять спокойствие: «Таким образом и я и весь мир узнаем, любите ли вы меня». Его сторонники выстаивали огромные очереди, чтобы навестить его в камере. Тюремщики из предосторожности запускали их туда по одному.

Королева решила посетить Ирландию с официальным визитом как раз тем самым летом 1844 года, но премьер-министр отговорил ее от этого шага из опасения спровоцировать там волнения. Зато он дал добро на ее поездку в Кобург. Изобретение электрического телеграфа отныне позволяло английской государыне отбывать из страны без назначения на время ее отсутствия регентского совета. В поездке ее сопровождали два министра — лорды Абердин и Ливерпуль — и всего полдюжины фрейлин. Альберту очень хотелось, чтобы этот первый визит Виктории в Тюрингию, страну их предков, носил семейный и даже сентиментальный характер.