Чтение онлайн

На следующий день рождения мать вручила Виктории томик «Короля Лира»: вот что случается с неблагодарными детьми, которые так гадко поступают с родителями. Дочь пропустила намек мимо ушей. Обижаться Виктория умела надолго и со вкусом, упиваясь своей злопамятностью. Она отгородилась от матери глухой стеной, и все попытки герцогини прорваться сквозь нее вызывали у дочери в лучшем случае раздражение. Год за годом герцогиня лепила из дочери великого монарха – и потеряла ее в процессе.

«Одна», «наедине», «в одиночестве» – вожделенные слова проникли в дневник Виктории. На самом же деле она почти не бывала одна. От нее ни на шаг не отходила Лецен, окончательно заменившая ей мать. По распоряжению Виктории гувернантку поселили в рядом с ее покоями. А уж позже, в Букингемском дворце, в стене королевской спальни пробьют дверь, чтобы Виктория могла пошушукаться с Лецен, чьи апартаменты находились в смежной комнате. Поскольку от должности фрейлины Лецен отказалась, для нее был придуман титул «дамы, приближенной к королеве». «Моя любимая Лецен всегда будет находиться рядом со мной в качестве друга, но она не хочет занимать никакой официальной должности, и, думаю, она права» [46] , – радовалась королева. Увы, Лецен еще придется пожалеть об этом решении. Отправить в отставку фрейлину не так легко, для этого нужен повод. А вот расстаться с другом куда как проще.

Британцы обожали свою «крошку Вик». Казалось, что она угодила на трон прямиком из детской: ростом полтора метра, к своим обязанностям относится с комичной серьезностью, но на каждую шутку хохочет так, что обнажаются мелкие зубки и сверкают десны.

«Когда она ведет себя непринужденно, трудно представить себе более безыскусное существо… Смеется она задорно, разевая рот во всю ширь… и ест от души, точно так же, как и смеется – я бы даже сказал, что ест с жадностью» [47] , – писал мемуарист.

Но железный характер не ржавел от потоков слез, которые по любому поводу проливала коронованная барышня. Неуверенность в себе, в своей внешности и талантах, уживалась в ней с упрямством, а сентиментальность – с бесчувствием на грани жестокости. Взгляд водянисто-голубых глаз навыкате мог заморозить любую улыбку. При всей своей молодости королева была консервативна в вопросах этикета. Нарушителей приличий ожидал строгий выговор. Когда ее придворная дама герцогиня Сазерленд на полчаса опоздала на обед, Виктория отчитала аристократку, приказав впредь являться вовремя.

На любую критику в прессе Виктория реагировала с поистине ганноверской вспыльчивостью, и в адрес газетчиков летели бурные проклятия. Впрочем, газеты к ней благоволили. О такой популярности не могли и мечтать покойные дядюшки Виктории. Новая эпидемия – «региномания» – захлестнула Великобританию, и подданные находили выход своим чувствам в гравюрах и балладах, превозносивших «Английскую розу». Некий капитан Гуд следовал за королевой буквально по пятам, пока не был схвачен и помещен в лечебницу для душевнобольных. Другой обожатель ворвался в Королевскую часовню в разгар службы и успел послать королеве десяток воздушных поцелуев, прежде чем его выволокли вон.

Не сказался на популярности королевы и тот факт, что, согласно салическому закону [48] , с восшествием Виктории на престол Великобритания утратила Ганноверское королевство. В качестве утешительного приза Ганновер получил герцог Камберленд, который так и не дождался короны. Ганноверцы были рады, что впервые за 123 года их правитель будет жить рядом с ними. По другую сторону Ла-Манша тоже раздавались вздохи облегчения – Камберленда не любили на родине. Хотя кровожадный герцог удалился, его призрак продолжал реять над Букингемским дворцом. Если бы Виктория скончалась, не оставив наследника, Камберленд заполучил бы трон.

Вместе с почетом и всеобщей любовью Виктория получила самое крупное во всей Европе состояние. Раньше пределом ее мечтаний были 10 фунтов в месяц на карманные расходы. Став королевой, она могла рассчитывать на 385 тысяч фунтов стерлингов в год. Герцогства Корнуэльское и Ланкаширское приносили ей дополнительные 30 тысяч. В отличие от своих дядюшек, Виктория не транжирила деньги направо и налево, хотя крохоборство Георга III тоже ее не затронуло. Она умела держаться в рамках бюджета и при этом баловать близких приятными подарками.

Взойдя на престол, Виктория первым делом начала раздавать долги. Бастардам короля она назначила солидную ренту, чем порадовала Аделаиду, для которой Фитцкларенсы стали как родные. Должники герцога Кентского тоже не ушли обиженными: Виктория безоговорочно рассталась с 50 тысячами фунтов, лишь бы вернуть отцу доброе имя. При этом она не спешила платить по счетам матери, поскольку была уверена, что в казну герцогини запускает руку сэр Джон. Посовещавшись, министры увеличили доход герцогини до 30 тысяч фунтов, но поток писем, в которых та распекала свою дочь, не иссяк. Герцогиня во всем находила признаки неуважения, благо глаз у нее был наметан.

Виктория рвалась из тисков прошлой жизни, как зверь из западни. 13 июля она покинула Кенсингтон, где в любом случае не помещался королевский двор, и переехала в Букингемский дворец.

До ее переезда дворец долгое время пустовал. В 1825 году Георг IV поручил перепланировку дворца своему любимому архитектору Джону Нэшу, но три года спустя у короны закончились деньги. Нэш был отстранен от работ. Однако незаконченный дворец так резал глаза лондонцам, что проект был передан архитектору Эдварду Блору. Тот привел в порядок интерьеры – на скорую руку и, по мнению Вильгельма, абы как. После того как в 1834 году дотла сгорел парламент, король милостиво распахнул перед палатами двери Букингемского дворца. Пусть заседают здесь, даже отстраиваться не нужно. Однако парламентарии наотрез отказались от сомнительного подарка. Малиновые колонны, наводящий уныние палладианский фасад – в такой обстановке все идеи разом улетучиваются из головы.

Виктория не отличалась утонченным вкусом, поэтому резиденция пришлась ей по душе. Какая роскошь! Не так давно она ютилась в одной спальне с матерью, а теперь в ее распоряжении оказались будуар, гостиная и приемная, да и вообще весь дворец принадлежит ей. Мать она отселила в дальние комнаты, Лецен выделила покои подле себя. Но когда поблек блеск новизны, Виктория со вздохом отметила, что дворцу не достает уюта. В коридорах гуляли сквозняки, плохо вычищенные камины изрыгали дым.

Букингемский дворец отлично иллюстрировал поговорку про семь нянек и дитя без глаза. Обслуживающий персонал насчитывал 450 человек, включая придворного крысолова, но сообща они не работали, а лишь создавали видимость работы. Армия лакеев, пажей, горничных и конюших подчинялась трем начальникам – лорду-камергеру, лорду-гофмейстеру и главному шталмейстеру, – причем с ходу невозможно было определить, кто кем руководит. Обязанности распределялись весьма своеобразно. Подчиненные лорда-камергера чистили камины, а зажигать их приходилось служащим лорда-гофмейстера. Снаружи окна мыли одни слуги, внутри – другие. Слаженно у прислуги получалось лишь подворовывать: не обходилось дня, чтобы десятками не исчезали дорогие восковые свечи и льняные салфетки.

Неуютному Букингемскому дворцу королева предпочитала Виндзорский замок, где она провела свое первое лето после восшествия на престол. В гости к ней приехал дядя Леопольд и тетя Луиза, которых она приняла как полноправная хозяйка замка. Жизнь в Виндзоре текла легко и приятно. По утрам королева принимала министров и занималась делами, днем работа уступала место развлечениям. Впервые после тяжкой болезни в Рамсгейте Виктория начала ездить верхом. Во главе кавалькады друзей и приближенных она скакала по Виндзорскому парку, и ее смех звенел по всей округе. Вечера проходили за разговорами и настольными играми. Луиза предложила племяннице сыграть в шахматы, но за спиной королевы возникли лорд Мельбурн и лорд Палмерстон. «Из-за них я была разгромлена, а тетя Луиза одержала верх над советом министров!» – писала Виктория.

Дни пролетели так быстро, что королева не заметила, когда гостям настала пора возвращаться в Бельгию. Утешал ее только первый смотр войск. Виктория принимала парад в форме Виндзорского гарнизона – синий мундир с красным воротником и красными обшлагами. Она приветствовала войска, поднося руку к шляпе, как это делали офицеры. «Впервые в жизни у меня было ощущение, что я мужчина и могу сражаться во главе моих войск», – писала довольная королева.

После простых радостей Виндзора курортный город Брайтон показался ей напыщенным и скучным, а Королевский павильон «снаружи и внутри напоминал странную китайскую диковинку». Память о его строителе Георге IV была здесь слишком сильна, поэтому Виктория не стала задерживаться на побережье. В ноябре она вернулась в Лондон, успев к ежегодному параду лорда-мэра. На торжествах в ратуше она произвела в рыцари нескольких лондонских шерифов, в том числе и первого еврея, удостоившегося этого звания. «Я в восторге, что первой делаю то, что считаю справедливым», – записала она в дневнике. Рождество прошло в Букингемском дворце. Виктория посещала спектакли и концерты в Ковент-Гардене и наконец обзавелась собственным оркестром, отказавшись перекупить у Аделаиды оркестр покойного короля.