Чтение онлайн

У них было две дюжины лезвий, а глубина выемки пока ещё не превышала и одного сантиметра. Он бросил пилу и огляделся вокруг: на многих камнях, валявшихся на земле, остались фрагменты полустёртых барельефов. До сих пор он не обращал на них внимания, сосредоточившись только на стенах. А может быть, те, что лежали скульптурной резьбой вниз, земле удалось сохранить?

Перкен опередил его мысль. Он позвал возчиков, которые живо соорудили рычаги из молодых деревьев и начали переворачивать плиты. Камень медленно приподнимался, делая на одном из ребёр поворот, и снова падал с глухим звуком «пам!», являя сквозь сеть разбегавшихся во все стороны, обезумевших мокриц очертания какой-нибудь фигуры. В оставшееся на земле углубление, чистое и гладкое, словно литейная форма, падала новая плита, и камни, один за другим, показывали свой лик, разъедаемый землёй на протяжении целого века сиамских нашествий, показывали его вопреки кошмару насекомых, дрожащие ряды которых, ломаясь на глазах, но сохраняя при этом благоразумие, устремлялись в лес, надеясь найти там защиту. И чем больше барельефы показывали свои источенные формы, тем больше Клод проникался уверенностью, что унести можно лишь камни с одной из стен главного храма, оставшейся стоять.

Украшенные резьбой с двух сторон, угловые камни изображали двух танцовщиц, сюжет был высечен на трёх поставленных друг на друга камнях. Самый верхний, если толкнуть его хорошенько, наверняка упадёт.

— Сколько, по-вашему, это стоит? — спросил Перкен.

— Обе танцовщицы?

— Да.

— Трудно сказать; во всяком случае, больше пятисот тысяч франков.

— Вы уверены?

— Да.

Значит, пулемёты, за которыми он ездил в Европу, были тут, в этом лесу, который он так хорошо знал, в этих камнях… А есть ли храмы в его районе? Быть может, они сулили ему гораздо больше, чем пулемёты; нельзя ли, если он отыщет там несколько храмов, вмешаться в дела Бангкока и вместе с тем вооружить своих людей? Ещё один такой храм — это десять пулемётов, двести винтовок… Завороженно глядя на памятник, он забывал о большом числе храмов без всяких скульптур, он забывал о Дороге… Ему грезились смотры со сверкающей линией солнца, играющего на стволах пулемётов, искрой вспыхивающего у точки прицела…

А Клод тем временем велел расчистить землю, чтобы камень при падении не разбился о другой. Пока мужчины передвигали плиты, он разглядывал скульптуру: одну из голов, губы которой чуть тронула улыбка — так обычно улыбаются все кхмерские статуи, — покрывал тонкий мох голубовато-серого цвета, напоминавший пушок на европейских персиках. Трое мужчин толкнули её плечом все разом — она пошатнулась и упала прямо на ребро, уйдя поэтому довольно глубоко в землю. Её перемещение оставило на камне, где она стояла, две блестящие борозды, вдоль которых стройными рядами шествовали матовые муравьи, крайне озабоченные спасением своих яичек. Зато этот второй камень, верхняя часть которого теперь обнажилась, стоял не так, как первый; он был вделан в ещё не разрушенную стену, зажат между двумя плитами весом в несколько тонн. Высвободить его оттуда? Для этого пришлось бы повалить всю стену; и если камни скульптурных частей из отборной керамики с большим трудом, но всё-таки можно было передвигать, другим, огромных размеров, предстояло оставаться на месте до тех пор, пока несколько веков или прорастающие на развалинах смоковницы не повергнут их наземь.

Как это сиамцам удалось разрушить столько храмов? Ходили слухи о слонах, которых будто бы привязывали к этим стенам в большом количестве… Но слонов нет. Поэтому придётся отрезать или отбить этот камень, чтобы отделить скульптурную часть, с которой разбегались последние муравьи, от простой, вделанной в стену.

Возчики дожидались, опершись о свои рычаги из дерева. Перкен вытащил из кармана молоток и зубило; самое разумное было, конечно, очертить зубилом небольшой пласт в камне и отделить его. Он тут же принялся за дело. Но то ли он неумело обращался с инструментом, то ли керамика была слишком твёрдой, только отскакивали лишь маленькие кусочки, всего в несколько миллиметров толщиной.

Туземцы же справятся с этим ещё хуже, чем он.

Клод не отрывал от камня глаз… Гладкий, крепкий, тяжёлый, на фоне дрожащей листвы и солнечных бликов; исполненный вражды. Он уже не различал ни бороздок, ни керамической пыли; последние муравьи ушли, не забыв ни единого из своих яичек. Камень этот стоял тут, упрямый, словно живое существо, равнодушный и, похоже, вовсе не собиравшийся сдаваться. В душе Клода зрел гнев, глухой и дурацкий гнев; он упёрся и изо всех сил толкнул плиту. Его отчаяние нарастало, ища выхода. Перкен, застыв с поднятым молотком, полуоткрыв рот, следил за ним взглядом. Этот человек, так хорошо знавший лес, понятия не имел о камнях. Ах, побыть бы с полгода каменщиком! Может, заставить тянуть за верёвку всех мужчин разом?.. Пустое дело, всё равно что скрести по камню ногтями. Да и как пропустить верёвку? Меж тем под угрозой была его жизнь… Да, жизнь. Всё упорство, напряжение воли, вся сдерживаемая ярость, что вели его через лес, наткнулись вдруг на эту преграду, этот недвижимый камень, вставший между ним и Сиамом.

Чем больше смотрел он на него, тем больше проникался уверенностью, что не доберётся до Та-Меана с повозками; к тому же разве камни Та-Меана не похожи на эти? Желание победить терзало его ничуть не меньше, чем жажда или голод, заставляло в исступлении сжимать пальцы на ручке молотка, который он только что вырвал у Перкена. От злости он ударил по камню что было силы; молоток подскочил несколько раз, в тишине прокатился смешной, жалкий отзвук; солнечный луч скользнул по блестящей поверхности раздвоенного выгнутого конца молотка. Клод замер, пристально глядя в одну точку, потом торопливо, словно опасаясь, как бы его идея не ускользнула, перевернул молоток другой стороной и снова ударил со всего размаха возле насечки, оставленной зубилом Перкена. Отскочил кусок в несколько сантиметров длиной; Клод тотчас бросил молоток и стал тереть глаза… К счастью, в них попала лишь керамическая пыль. Как только взгляд его прояснился, он достал из кармана тёмные очки и надел их, чтобы защитить глаза, затем снова принялся стучать. Раздвоенный выгнутый конец молотка оказался вполне подходящим инструментом: он долбил керамику без всякого зубила и гораздо успешнее. После каждого удара отскакивала широкая чешуйка; через каких-нибудь несколько часов…

Надо было сказать туземцам, чтобы они срезали тростник, забивший все проходы; Перкен снова взялся за молоток. Расчищая дорогу, Клод несколько удалился вместе с возчиками, и теперь до него доносились чёткие, быстрые, неровные удары, напоминавшие работу телеграфного манипулятора и перекрывавшие шум скошенного тростника, такого по-человечески беззащитного и тщётного в безграничном безмолвии джунглей, в гнетущей жаре… Когда он вернулся, керамические чешуйки усыпали всю землю вокруг кучки пыли, цвет которой его удивил: пыль была белая, а керамика — фиолетовая. Перкен повернулся, и Клод увидел выемку, такую же точно светлую, как пыль, и довольно широкую, ибо невозможно было долбить, попадая в одно и то же место…

Он в свою очередь принялся стучать. А Перкен продолжал заниматься расчисткой дороги: везти плиты будет нелегко, поэтому самое простое — перевернуть их с одной стороны на другую, убрав предварительно все камешки. Метр за метром дорога удлинялась, теперь уже тени на неё ложились вертикально; стук молотка одиноко звучал в этом море света, отливавшем желтизной, средь этих всё укорачивающихся теней и этой жары, всё более жгучей. Она не давила на плечи, а действовала подобно яду, расслабляя мало-помалу мускулы, высасывая силы вместе с потом, который струился по лицам и, смешиваясь с керамической пылью, образовывал под тёмными очками, как под пустыми глазницами, бороздки. Клод стучал почти бессознательно — так шагает человек, заблудившийся в пустыне. Его мысли расползались, подобно рухнувшему храму, отзываясь лишь на то исступление, с которым он начинал считать удары: ещё один, ещё один и так без конца… Распад леса, храма, всего на свете… Эти непрерывные удары молотка наводили на мысль о тюремной стене и неустанной работе напильника.

И вдруг — пустота: всё вокруг сразу ожило, вернулось на свои места, казалось, будто то, что окружало Клода, рухнуло на него; ошеломлённый, он застыл, не двигаясь. Не слыша больше ничего, Перкен сделал несколько шагов назад: обе лапки раздвоенного конца молотка сломались.

Подбежав, он взял из рук Клода молоток, хотел было как-то приспособить или подпилить место излома, понял всю абсурдность своего намерения и в ярости со всего размаха ударил по камню, как совсем недавно сделал то же самое Клод. Потом сел, пытаясь заставить себя поразмыслить. Они купили про запас несколько ручек, но железный наконечник — только один…

Предстояло найти выход, и для начала Клод попытался избавиться от охватившего его ощущения катастрофы, а уж потом стал размышлять, чтобы додумать до конца ту мысль, которую прогнала внезапно осенившая его догадка об использовании раздвоенного конца молотка. Не осенит ли его теперь новая идея, точно так же, как тогда? Однако усталость, переутомление и отвращение доведённого до крайнего изнеможения человека сделали своё дело. Ему хотелось только лечь… После стольких потраченных впустую усилий лес вновь обретал своё могущество, превращаясь в тюрьму. Он чувствовал свою зависимость от него и готов был отречься от всяких стремлений и даже от собственной плоти. Ему чудилось, будто с каждым ударом пульса из него вытекает кровь… Он вообразил, что лежит с прижатыми к груди руками, как в лихорадке, скрюченный, без сознания, с чувством облегчения отдаваясь на волю джунглей и жары; и тут вдруг от ужаса в нём снова проснулась жажда во что бы то ни стало защитить себя. Из треугольной выемки тихонько струилась керамическая пыль, блестящая и белая, словно соль, её скольжение наводило на мысль о песочных часах, приковывая взгляд к громаде камня, — камня, который вновь обретал жизнь, нерушимую, как жизнь горы. Он испытывал самую настоящую ненависть к нему, словно к одушевлённому существу; и хорошо, что камень закрывает проход, делая его пленником, что он взял вдруг на себя заботу о его жизни, которой вот уже несколько месяцев двигало одно-единственное желание.

Он попробовал призвать на помощь свой разум, заблудившийся в этом лесу… Речь была уже не о том, чтобы жить разумно, а чтобы просто выжить. Инстинкт, вырвавшийся на волю среди застывших в оцепенении джунглей, заставлял Клода, сжав зубы, бросаться на этот камень плечом вперёд.

Поглядывая искоса на выемку, словно на притаившегося зверя, он взял кувалду и ударил ею по плите, изогнувшись при этом всем телом. Снова посыпалась керамическая пыль. Он глядел на неё, зачарованный поблескивающей струйкой, и в душе его поднималась ненависть; не отрывая глаз от этой струйки, он стал бить со всего размаха, корпус и руки его будто срослись с кувалдой, а сам он раскачивался на ногах, словно тяжёлый маятник. Все его чувства сосредоточились в руках и пояснице; сама жизнь, надежда, вдохновлявшая его весь последний год, ощущение поражения — всё это, слившись воедино, переплавилось в ярость, он жил только этим безудержным ударом, сотрясавшим его целиком и, подобно некоей вспышке просветления, избавлявшим от власти джунглей.