Чтение онлайн

Смутилась:

— Он голодный? Всё ещё молоко пьёт?

Ганконер смотрел на старания сына с интересом, и вздрогнул, не сразу поняв вопрос, похоже. Рассеянно ответил, продолжая следить за ним:

— Уже отучают потихоньку, но пьёт, — и, с одобрением: — Ловкий парень.

У меня не доставало духу, чтобы оторвать ребёнка, но на Ганконера посмотрела зло. Ллионтуил и правда растеребил завязки. Попыталась всё-таки отодвинуть его, но он, похоже, не верил, что такая жестокость в принципе может существовать, и тянулся к груди по-прежнему. Что делать? Я не знала, и спустя несколько секунд он добрался, куда хотел, и довольно зачавкал. Почавкал, посмотрел на меня, ещё почавкал, и, похоже, собрался горько обидеться, но уж не знаю, каким побытом вызванная сюда Халаннар уже стояла рядом, радостно протягивая руки и улыбаясь всем лицом:

— Госпожа, радость-то какая! — и, преловко подхватив принца, приложила к своей груди.

Тот было закряхтел гневно, но тут же захлебнулся молоком, справился и зачмокал. Хотела поговорить, но, по моему, Халаннар из-за моей спины подали знак, и она испарилась, как и не было, а Ганконер обнял и просяще, тихо сказал:

— Я не кончил, любимая… позволь, — судя по тону, боялся, что откажут, и одновременно, не хуже сына своего, не верил, что такая жестокость возможна.

Откинулась, закрывая глаза, и он со стоном припал к обнажённой груди. Жадное посасывание показалось таким интимным, что я оторопела, замерла и лишилась воли, позволяя всё, чего он хотел, и желая всё большего и большего.

Он понемногу раздевался, и я бесстыдно трогала татуированные ключицы, мускулистый живот и поджимающуюся тяжёлую мошонку в шелковистых зарослях.

Сейчас он контролировал себя. Почти. Во всяком случае, вошёл резко и целиком, с толчка, но дал привыкнуть к себе и двигаться начал медленно, заставляя подаваться навстречу и нетерпеливо стонать, и держался, сколько мог. Пытался закрыть рот, расслабляя каменеющую челюсть и торопливо сглатывая слюну. Специально сбивался с ритма, замедлялся — но двигался всё быстрее и глаже, и доставал всё глубже. В какой-то момент сказал быстро, безэмоционально:

— Я больше не могу, — и толчки стали частыми и сильными, а он прогнулся, беззвучно крича и задыхаясь.

Он прокусил себе губу, по ней стекала кровь, и ощущение каменно поджатого уха, которое я накрыла ладонью в момент его восторга, осталось навсегда в памяти моей ладони и в моей зрячей крови.

Поняла, что скучала по Ганконеровым купальням — с идеальной температурой горячего бассейна, с запахом хвои и цитруса, с холодными мелкими фригидариумами, где сквозь прозрачную воду просвечивала тёмно-синяя и лазурная мозаика, и с видом на озарённые утренним солнцем горы, с верхушек которых даже летом не стаивал снег. И что это место тоже мой дом, как и Эрин Ласгален.

Приведя себя в достойный матери вид (боюсь, изгвазданные нами простыни в достойный вид уже никто не привёл, их только выкинуть оставалось; это прямо удивительно, чтобы так…), собралась пойти к сыну, но Ганконер окоротил:

— Прекрасная, у него сейчас занятия.

Призадумалась, какие такие занятия могут быть у полуторагодовалого ребёнка, но да, педагог же у него есть, эру Гаелориэн. Удивляться-то сильно не стоит: сына и наследника Темнейшего, конечно же, с пелёнок утруждают образованием.

Ганконер ласково сообщил, что после занятия ребёнка тотчас приведут, как только от крови и грязи отмоют. Посмотрел в вытянувшееся лицо, улыбнулся:

— Всё с ним будет хорошо, — и, без перехода, — завтрак ждёт.

И я, стало быть, как душа, попавшая в рай, вся в белом села за стол. Ганконер по-прежнему изображал горелый пень, весь в чёрном, и, наверное, мог бы смотреться антагонистом, если бы в духовном смысле наши весовые, скажем так, категории хоть сколько-нибудь совпадали. Цветущее и плодоносящее апельсиновое дерево над террасой, легчайший ветерок раннего южного утра — и наконец-то еда. Я не ела почти сутки, а пережила за это время не так мало, поэтому радовалась обширности завтрака. Не только тонкие слоистые лепёшки с кисло-солёной жижей из белого сыра, но и какие-то горячие шарики, очень сложноприготовленные на вид: разные виды мяса, тёмного и белого, не в виде фарша, а волоконцами были свиты в воздушные гнёздышки размером с грецкий орех и утопали в сладком соусе. Каждый был наколот на отдельную палочку, за которую его было удобно выволакивать. Попробовала, обомлела и остановилась только когда они кончились. Очнулась, виновато взглянула на Ганконера — не объела ли его, но на стол уже ставили полное блюдо взамен опустошённого, а владыка шипел что-то насчёт клятых листоедов, заморивших меня голодом, и смотрел жалостливо. Ну да, окорока обратно пока не наела. Засмущалась и отвечать ничего не стала. Ганконера листоедством не морили, но на двоих мы уговорили не только второе блюдо, но и третье.

— Повар твой — чудо, — фруктовое мороженое льдисто сияло на солнце, и я задумчиво копалась в нём ложечкой, — подари ему свободу и титул.

Ганконер усмехнулся, кивнул. Ничего не ответил, но, сколько я его знала, повару означенные блага будут дарованы уже сегодня. Надеюсь, этому доброму человеку не захочется сменить род деятельности и свалить куда-нибудь на равнины.

Я так подозреваю, эру Гаелориэн всю бодрость из маленького вытрясал, потому что свежеумытый и празднично одетый принц смотрелся эдаким сусальным пряничком. Принесла его герцогиня Халаннар, в компании мужа, ух-а-гарыдана ы туд-а мара ы ух-а коджуна Згарха. И у того на руках сидел… я не знаю, маленький, разодетый в золото остроухий божок, чёрный, как головешка.

— Милостью богини маркиза Наргол! — голос Халаннар был полон материнского тщеславия и восторга.

Ах, ну да… если моей милостью Халаннар герцогиня, то её дочь — маркиза. Наконец сподобившись закрыть рот, постаралась поласковей улыбнуться и тоже голосом восторг выразить, назвав Наргол красавицей.

Красавицей она точно была — точёные черты лица, раскосые глазищи, луком амура изогнутые губы — но если великая паучья богиня Ллос была когда-нибудь ребёнком, то она выглядела так. В годовалом ребёнке уже видно было будущее буйство страстей, истинно королевское высокомерие и силу духа.

Осторожно, стараясь выбирать слова, сказала, что уже сейчас вижу, что это будет достойная наследница своих родителей.

— Наргол удостоена чести стать подругой принца в играх и, в будущем, возможно, станет его телохранительницей, — голос Халаннар сочился самодовольством, и, как мне показалось, тайной надеждой.

Поняла, какой, и чуть не упала, представив Наргол Згарховну своей невесткой. А впрочем, внуки… внуки это хорошо. Да Валар знают, кто там принцу понравится со временем. Это у папеньки его гарема нет, а сын, может, и заведёт. И у меня будет много внуков на любой вкус. У Салтыкова-Щедрина в «Пошехонской старине» описывалась дама, имевшая десять детей, и среди них были любимые и постылые. И якобы для тех времён и нравов это было нормой, потому что детей помногу в семьях рождалось. Нет, конечно, я не такая жестокая женщина, чтобы внуки были любимые и постылые, просто будут любимые и чуть менее любимые. В этом месте замечталась, счастливо вздыхая, и чуть не пропустила приветствия подошедшего эру Гаелориэна, тоже пожелавшего выразить почтение и радость от встречи.

Очнулась вовремя и приветствовала, заодно поздравив счастливым браком с герцогиней Конгсей (Халаннар и Гаелориэн расцвели, Згарх цвёл очень так средне, можно сказать, даже приувял). С огорчением поняла, что подарком никаким не озаботилась, но у богини подарок, по крайней мере, для эльфа, всегда с собой — взяла Гаелориэна за руку и нажелала много детей, мальчиков и вот особенно девочек. Про себя думая, что здоровая конкуренция Наргол не помешает.

Весь день счастливо протаскала Ллионтуила, не отдавая никому.Это было счастье. Он жался ласковым котёнком, обнимался и тихо сопел, игнорируя нянек и заигрывания Наргол, только поесть к Халаннар переползал. За обедом сидел на руках. Пыталась покормить его тем, что ела сама — отказался. Згарх счастливо сообщил, что принц обещает стать настоящим урук-хаем: питается молоком и сырым мясом. Подали кровавые кусочки, и точно, их он съел. Вспомнила, как сама во время беременности сырым мясом питалась, и вздохнула — видно, физиология мальчика моего требует.

Ганконер остался с нами и весь день провёл рядом, видно, спихнув дела куда подальше. Тихо светился, не пытался перехватить внимание — до вечера. Когда Ллионтуил намылился залезть в нашу постель, в которой вчера так сладко спал, папенька этому воспрепятствовал и сдал принца служанкам.

Простыни опять ночь не пережили.

Следующим утром на завтрак пожаловала госпожа Силакуи. Еле продравшись сквозь витиеватые приветствия, кое-как поняла, что вчера моя бывшая жрица не беспокоила, желая дать порадоваться обществу сына.