Чтение онлайн

Люди проходили мимо, закидывали на верхние полки сумки, несли куда-то детей под мышками и кипяток в кружках, но вся эта суета никак не касалась нашего купе, наполненного молчаливым присутствием Серафима. Пренебрегая всеми нехитрыми занятиями пассажира — не решая кроссворды, не перелистывая страницы, не чаевничая, не глядя пустым взором в окно, — Серафим словно бы чего-то ждал от меня с бесконечным терпением и спокойствием.

— И надолго вы в Пермь? — Я взбила подушку.

— Минимум на месяц.

— Долгие у вас командировки.

— Не всегда. Но на сей раз будет очень много работы.

— А как вы работаете? С кем и каким образом? — Я устроилась напротив него и приготовилась слушать.

— Чаще всего предоставляю автору материал по теме. Достоверный, проработанный, подробный.

Консультант. Эрудит. Какой-нибудь аспирант-историк, или литературовед, или культуролог… Я вспомнила, как на заре туманной юности, испытывая затруднения при написании финала некой повести (впоследствии стыдливо уничтоженной), обзванивала знакомых с вопросом, может ли человек застрелиться из арбалета. Исходя из того, что мне тогда ответить не смог никто, услуги консультанта показались мне вполне востребованными.

— Хотите кофе, Ирина? — спросил он, извлекая из недр дорожной сумки серебристый термос.

Я подставила свою синюю с корабликами кружку, и по вагону, затмевая все запахи, поплыл драгоценный аромат, яркий, как закатное марокканское солнце, рассеченное надвое черным силуэтом пальмы.

Я украдкой рассматривала Серафима: серые глаза, морщинки, резко выделяющиеся на загорелом лице, твердая складка рта, плавное, полное достоинства движение, которым он ставит кубок на стол… (Конечно, кубок, а не эту громоздкую кружку с загадочной надписью — INTERSIST.) Повадки аристократа, профиль, взгляд… Облик Серафима неуловимо и настойчиво напоминал мне кого-то из моих персонажей — непроработанных или вовсе не найденных еще, — литературный консультант словно ждал, чтобы я его придумала.

Образ человека всегда содержит в себе семена других образов — черточки, жесты, интонации голоса. Стоит дать волю воображению — и семена прорастают, меняется облик, брезжит другая судьба, иная реальность. Придумывание с детства было моей любимой игрой и причиной множества недоразумений. Я не успевала рассмотреть человека — настолько быстро он превращался в моих глазах в персонаж. И в результате неизменно проигрывала в гораздо более актуальной игре под названием «Разбираться в людях». Вот и Серафим на глазах утрачивал связь с окружающей действительностью, и уже не хотелось спорить с ним о таких мелочах, как эзотерика для бедных, и просилось уже на язык обращение «господин советник». И вдруг я заметила, что он прекрасно знает, что я делаю. Мало того — нарочно позирует, не только позволяя себя придумать, но и всячески тому способствуя.

Я замерла с пряником во рту, и он увидел, что я поняла.

— Не стесняйтесь. — Он улыбнулся.

— С чего вы взяли, будто я стесняюсь, чего мне стесняться, в самом деле? — Я залилась тяжелым, плотным румянцем.

— Своего воображения. — Он добавил мне кофе. — Я общался с немалым количеством авторов — и узнаю этот взгляд. Едва такой огонек появляется в глазах автора, точно знаю — меня втихомолку производят в офицеры белогвардейской разведки, или сажают за пульт управления звездолетом, или дают в руки меч о двух фигурных лезвиях…

— Так внешность благоприятствует! — засмеялась я.

— Внешность, Ирина, у меня разная.

Я ощутила на секунду холодок внутри. Серафим-разночинец в развевающемся шарфе, сосредоточенный, чуть наклоненный к собеседнику, прошел передо мной по мокрой улице.

— В Москве мы как раз закончили работу с одним человеком, — продолжал Серафим. — По-моему, вы его видели со мной тогда, на улице. Написал неплохой исторический роман и напоследок все донимал меня вопросом: должен ли герой в финале совершить… скажем так, некий нетипичный для него поступок или все же нет — не мог решить. Я устроил ему встречу с героем, они поговорили, и все решилось как бы само собой.

— Вы изображали… то есть играли роль этого персонажа и говорили от его имени? Ваша контора, значит, и такие услуги предоставляет? Потрясающе!

— Я никого не изображал. Я устроил встречу, — возразил он терпеливо.

Я понимающе закивала: каждый имеет право на профессиональную лексику. Серафим глянул пристально:

— Но бывает и совсем другая работа, достаточно редко, — в случае, если автор принял решение бросить начатый текст. Или уничтожить недоделанную рукопись.

— Не поняла, — протянула я. — К вам и такие обращаются? Мол, извещаю вас, что много тут чего написал, но заканчивать не собираюсь?

— Такие не обращаются. Мы находим их сами.

Сердце неистово заколотилось, — казалось, его стук слышен не только Серафиму, но и соседям за пластиковой переборкой. Ну и крепкий же у него кофе, подумала я. Серафим, соблюдая правила железнодорожного этикета, предложил мне в свою очередь рассказать о том, чем я занимаюсь в жизни.

— Занимаюсь в смысле работы? Ну… я работаю в Конторе. Есть такая в Перми Контора. Маленькая — пятнадцать дам предпенсионного возраста. Я им перевожу на русский сообщения с экрана компьютера и слежу, чтобы они не вставляли дискеты задом наперед, а потом не вытаскивали их ножницами… Ну и… собственно, все.

— Постойте, вы же мне сказали, что вы музыкант.

— По образованию — да.

Серафим покачал головой. Я улыбнулась.

Появление Конторы в моей жизни было вопиющей случайностью. Полгода назад я со словами: «Музыку ненавижу с детства!» (словами лукавыми и не раскрывающими истинную суть моего поступка) — уволилась из музыкальной школы, где преподавала всю свою сознательную жизнь, перестала писать песни, выступать с концертами и подрабатывать пением в церковном хоре. Чтобы завершить картину, устроилась на первую попавшуюся работу, где с переменным успехом вливалась в коллектив и постигала диковинные законы циркуляции бумаг в природе. Каждое рабочее место было компьютеризировано, как и положено в стране наступившего двадцать первого века, но это отрадное обстоятельство омрачалось упорным нежеланием женщин освоить хотя бы самые основные операции. Они полагали, что для произведения операций в Конторе есть оператор (я), которому за это платят деньги. Посему мои деликатные попытки обучить их были обречены на провал с самого начала. С тех пор как я устроилась в Контору, на вопросы моих друзей о работе отвечала нечто лаконично-невразумительное, работы своей стыдилась и никак не могла понять, что именно не позволяет мне уволиться.

— Итак, вы оставили все свои честолюбивые планы, прекратили всяческое движение, затаились, превратились в серую мышь и ведете ординарнейшую, бедную событиями жизнь.

— Что-то вроде того.

— Вы живете одна?

— Теперь уже — да.

Полгода назад, придя домой (в оплаченную до марта квартиру), я обнаружила на полу посередине комнаты наш магнитофон, а на нем записку: «Включи меня». Включенный магнитофон запел одну из моих любимых песен: «В далеком странствии твоем ты пролетала сквозь дома…» — и второй куплет: «Я в одиночестве моем садился в десять поездов…» Улыбаясь, я прошла по квартире, странно пустой в весенних сумерках. И осознание того, что пуста она по причине отсутствия мужа и его вещей, пришло одновременно с третьим куплетом: «Так жили мы с тобой вдвоем в уютном гнездышке своем: ты — в дальнем странствии твоем, я — в одиночестве моем».

Вот так — никаких сцен, обвинений и угроз. Муж тихо исчез, предоставив Алексею Кортневу в высокохудожественной форме объяснить мне, почему он это сделал. (В общем-то за подобные находки он мне и нравился.) Он звонил мне потом несколько раз — то из Самары, то из Одессы. В принципе мы остались друзьями — такими примерно, как юные пионеры, дружившие по переписке с пионерами братских социалистических стран. Дальнейших попыток наладить личную жизнь я не предпринимала.

Серафим выслушал мой рассказ со вниманием.